Советская биография

Рубрики: История, Политика

Метки: Письма

Автор: Борис Кагарлицкий*

22 мая, 2026

Содержание

Правда и ложь в биографии советского человека — Рецензия Бориса Кагарлицкого

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДËН, РАСПРОСТРАНËН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

В СССР скрывали правду о себе не только родственники генерала-предателя Власова, но и образцовые граждане. Полина Знамёнкина — кавалер ордена Ленина, фронтовичка и ударница — тоже так делала.

Можно ли верить советским документам и биографиям? — В рецензии Бориса Кагарлицкого.

Предисловие «Спички»

Борис Кагарлицкий написал рецензию на книгу Ирины Глущенко «Луковица, или Удивительная жизнь Полины Знамёнкиной». Героиня книги — фронтовичка, ударница. За трудовые подвиги её наградили высшим орденом СССР — Орденом Ленина. И такой образцовый гражданин скрывал от государства даже своё настоящее имя.

На примере Знамёнкиной Борис Юльевич показывает, что советская эпоха — не только про стройки пятилетки, про героические подвиги на войне или даже про репрессии. Это история людей, которые творили историю каждый день.

Чтобы понять биографию советского человека, надо не только изучить, что есть в его документах, но и то, чего там нет. Как именно изучать? — читай в книге Ирины Глущенко и в рецензии Бориса Кагарлицкого.

Борис Кагарлицкий: Советская биография

Эта женщина всегда казалась мне немного странной. Я встречал её в районе «Аэропорт», ставшем в 1960–70-е годы своеобразным интеллигентским гетто — писатели, артисты, кинорежиссёры, театральные критики. Знамёнкина явно была не из этой среды. Но держалась уверенно и явно не чувствовала никаких комплексов по отношению к этой публике. Она находилась тут почти постоянно, хотя прописана была совсем в другой части Москвы и лишь незадолго до смерти получила квартиру всё же недалеко от метро «Аэропорт».

К стыду своему, я долгое время не знал, что она кавалер Ордена Ленина, высшей советской награды, которую к тому же получила не за фронтовые, а за трудовые подвиги, хотя на фронте тоже была и подвиги там тоже были.

Знамёнкина — образцовый советский человек: член партии, фронтовичка, ударница.

С точки зрения анкеты Знамёнкина может считаться образцовым персонажем советской истории — член партии, фронтовичка, ударница. Но что это говорит нам о её реальной биографии, о её отношениях с другими людьми, о решениях, которые она принимала, о том, что ей пришлось пережить? Именно этот вопрос ставится в книге Ирины Глущенко «Луковица, или Удивительная жизнь Полины Знамёнкиной. Опыт советской биографии»¹.

И тут надо сразу объяснить, что автор самым тесным образом связан со своим героем. Так вышло, что её — девочку из интеллигентной полуеврейской семьи — в значительной мере воспитала эта женщина, постоянно находившаяся рядом. Своей семьи у Знамёнкиной не было: жених погиб на войне — а потому онa все силы отдавала чужому ребёнку.

В документах Знамёнкиной много странностей: не совпадают даты рождения и даже имя.

Об этом, конечно, в официальных документах нет ни слова, но в том-то и дело, что чем больше углубляется автор книги в биографию её героя, тем больше несоответствий обнаруживается. Ладно бы не совпадала дата реального рождения с тем, что написано в анкете и паспорте, — Знамёнкина приписала себе лишний год, чтобы попасть на фронт; такое во время войны не раз случалось. У неё не совпадает даже имя и отчество: Полина Николаевна при ближайшем рассмотрении оказывается Прасковьей Мартыновной, и происходит она не из рабочих, а из крестьян, к тому же раскулаченных.

По мере того как развивается повествование, подобных неожиданностей и открытий становится всё больше. И дело тут не только в личных воспоминаниях автора: обнаруживаются новые свидетельства и факты, которые ставят на первый взгляд в тупик — вроде бы всё, что мы знаем, надо снова перепроверять.

В документах важно не только то, что там написано, но и то, чего там нет.

Это документальное расследование может стать хорошим образцом для молодых историков, начинающих работать с советскими документами. Казалось бы, именно эти материалы должны быть основой для исследования. Но можно ли им вполне доверять? Увы, документы тоже лгут. Или не лгут? Проблема на самом деле не в достоверности самого документа, хотя и тут есть вопросы. Главное то, что самое интересное часто остаётся за его пределами.

Картинка с бланком биографии — «Горький бы не взял меня в “Союз писателей”, ведь за каждым человеком стоит биография».

Организуя и стандартизируя информацию о своих гражданах, советское государство оформляло её определённым образом, в результате чего почти все биографии оказывались удивительно похожи. Заполняя листок по учёту кадров, все отвечали на одни и те же вопросы, сообщали о себе одни и те же сведения — состоял / не состоял, участвовал / не участвовал.

Советские кадровики заполняли типовые биографии, которые обезличивали граждан.

Историки, задним числом изучавшие советский биографический материал, такие как Шейла Фицпатрик² или Игорь Нарский³, тоже отмечают сознательное или бессознательное обезличивание человека в официальных документах, а также стремление утаить некоторые подробности, нежелательные с точки зрения государственной идеологии.

Наиболее характерно это для сталинского периода. Тогда некоторые детали собственной биографии, а порой и биографии родителей могли стоить не только карьеры, но и свободы. Происхождение из «бывших», участие в какой-либо оппозиции, принадлежность к подлежащему высылке народу — всё это лучше было скрывать, если, конечно, имелась такая возможность. Однако и в более поздние, не столь жестокие времена люди предпочитали не сообщать государству лишних подробностей о себе⁴:

«Неосознанное стремление утаить пусть крохотную правду о себе сопровождало советского гражданина едва ли не до конца советской истории».

Разбираясь с любой биографией, историки сейчас всё больше
внимания уделяют так называемым «эгодокументами» — письмам, материалам из личных архивов, дневникам и, конечно, воспоминаниям участников событий. Хотя и воспоминаниям в полной мере нельзя доверять: необходимо сравнивать данные, проверять один источник другим. Да и вообще можно ли относиться к источникам как к окончательной истине? Голландский историк Густав Ренье⁵ предлагает говорить, скорее, о «следах», оставленных прошлым. И по словам Ирины Глущенко, именно «идея следов вместо источников поможет нащупать жанр этой книги»⁶.

Поучительно здесь то, что мы не просто получаем результат исследования, а узнаём, как шаг за шагом автор движется к открытию всё более полной истории своего героя. Это, пожалуй, самое важное.

Из книги Глущенко мы узнаём не просто итоги её исследования, а то, как именно она «раскапывала» биографию Полины Знамёнкиной.

Реальная биография, как и реальная история, многомерна и многогранна. Надо понять не только то, что́ Знамёнкина не говорила о себе или меняла в своей биографии, но и то, почему она это постоянно делала.

И ведь отнюдь не страхом перед Советской властью вызваны постоянные замены фактов и мелких обстоятельств, с которыми мы на каждом шагу сталкиваемся: Полина Знамёнкина была вполне лояльным советским человеком, полностью и честно заслужившим все свои награды. Нет, тут что-то другое. Скорее, постоянная попытка конструировать и реконструировать себя в соответствии с текущей ситуацией.

Знамёнкина была лояльным советским человеком и меняла биографию не из страха перед Советской властью.

Причём тут нет ничего «оппортунистического», ведь Знамёнкина не делала карьеру, не рвалась в начальство, не стремилась сидеть в президиумах. Имея собственную квартиру, она постоянно жила у «чужих людей», занимаясь их бытовыми проблемами, а к себе, наоборот, всё время кого-то селила, давая приют то дальним родственникам, то знакомым. «Раскладушка была важным предметом Полининого быта, воплощавшим непрочность, неукоренённость, подвешенность», — констатирует Ирина Глущенко. Но живя с чужими людьми, Знамёнкина воспринимала их как своих, не проводила никакой разницы между их проблемами и своими собственными. Это постоянное отождествление себя с другими в своё время тем более поражало меня, что речь порой шла о людях совершенно иного социального слоя, происхождения и культуры.

Полина легко находила друзей. Даже американский солдат на Эльбе позвал её замуж.

Полина с лёгкостью преодолевала границы и различия, кому-то казавшиеся совершенно непроходимыми. Ворвавшись с боями в Германию, она тут же подружилась с немецкой девушкой да и вообще к немцам относилась очень хорошо. На Эльбе её звал замуж американский солдат; сотрудники Центральной междугородной телефонной станции, где она стала работать после войны, всегда могли на неё положиться, хотя, по словам самой Полины, там обстановка часто была «как на фронте»; она пользовалась авторитетом в официальных ветеранских организациях, а диссидентствующая московская интеллигенция, жившая возле метро «Аэропорт», воспринимала её как обязательную часть пейзажа.

«Среда творческих кооперативов в районе метро “Аэропорт” была консолидирована и представляла собой что-то вроде гетто. Тамошние обитатели практически варились в собственном соку и, даже когда уезжали в дома отдыха, или, как это называлось, дома творчества, опять видели себя и своих соседей»⁷.

Полина отличалась от обитателей интеллигентского гетто у метро «Аэропорт».

Несложно догадаться, насколько отличалась от них Полина, выросшая в деревне Курской области и жившая вроде и совсем другой жизнью. Этот контраст не могла не почувствовать маленькая девочка с «Аэропорта», которая много лет спустя напишет книгу:

«Долгое время Полина была моим проводником в мир русского и, более того, советского. Когда я думала про советских людей, то прежде всего ориентировалась на неё и её окружение. Люди, не посвящённые в хитросплетения нашей семьи, иногда называли Полину моей няней. Есть соблазн сравнить её с няней дворянских детей, говоривших по-французски, но “дворянскими” здесь оказались дети советской интеллигенции, а “няня” кавалером ордена Ленина»⁸

Парадокс ситуации ещё и в том, что официальный образ Знамёнкиной, обнаруживающийся в советских документах, как выясняется, конструировался при помощи её подруги, композитора и преподавателя, Жанны Зориной, человека весьма далекого от государственной идеологии и воспринимающего её требования как нечто совершенно внешнее, более того — угрожающее.

Образ Знамёнкиной конструировала её подруга — Жанна Зорина.

«Автобиография и личный листок были затем отредактированы моей мамой — человеком, относящимся критически ко многим проявлениям советской жизни, но в силу лучшего образования и интуиции точнее понимающим, что требуется в этом рассказе о себе. Так, из автобиографии, а также просьб и обращений, которые Полине тоже случалось писать, уходили просторечия, негативное или чересчур экспрессивное отношение к поступкам людей, ненужные подробности, многословность и т. п.»⁹.

Полина и на фронте, и в мирной жизни была «отчаянная», ничего не боялась, чего, увы, не скажешь о многих обитателях аэропортовского гетто, запуганных властью почти на экзистенциальном уровне. «Заметно, что мама постаралась представить Полинину жизнь как максимально бесконфликтную и предсказуемую. Видимо, она и в 1980-х годах полагала, что любые мало-мальски острые или сомнительные моменты в биографии вплоть до подозрительных глаголов смогут как-то навредить героине анкеты. Эта вечная настороженность человека перед властью — в чём я виноват и что я сделал не так — отчётливо проявляется и здесь, может и не вполне осознанно. Пусть биография Полины, хоть и исполненная военного и трудового героизма, будет спокойной и плавной, как река» ¹⁰.

Где «настоящая» Полина Знамёнкина? Среди однополчан или на премьере в столичном театре?

Но всё же где тогда «настоящая» Полина Знамёнкина? Где мы обнаружим её — тогда, когда она чинит полевую связь под огнём врага и с проводом в зубах переправляется через реку? Или когда судачит о работе с девушками с телефонной станции, тоже, скорее всего, совсем недавно приехавшими из деревни? Среди ветеранов-однополчан? На партийном собрании? На премьере в столичном театре, куда множество людей рвутся, но не могут попасть? Рядом с литераторами, обсуждающими преступления Сталина или выясняющими, кто из знакомых куда эмигрировал?

Дело не в «двоемыслии», а в многомерности советского человека.

В том-то и дело, что всё это в равной степени — настоящее. И дело тут не в пресловутом «двоемыслии» советского человека, о котором очень много и подробно писали критики режима, а в многомерности, противоречивости и разноуровневости самой реальности. Где было всё. И героизм, и искренность, и ложь, и предательство, достижения и провалы, страх, лицемерие и подлинная вера, твёрдые убеждения.

Именно для того, чтобы продемонстрировать эту многомерность — не только своей героини, но и всей советской истории, — автор использует уже в самом названии книги метафору «луковицы». Повторяется она и в эпиграфе к одной из глав, в цитате из ибсеновского «Пер Гюнта»¹¹:

Дай я тебя хорошенько ощущу
Перья, покровы… Уж, верно, пора
До сердцевины дойти, до ядра.
Нет никакой сердцевины у лука.
Создал же бог бессердечную штуку.

Историку хочется выделить главное, политэконом ищет основное и фундаментальное, а социологу и культурологу порой достаточно выявить массовое и типичное. Несомненно, для понимания прошлого, да и настоящего, необходимы концептуальные обобщения, нужно видеть доминирующие тенденции. Но не следует забывать и о другом.

История любой страны и эпохи всё же складывается из миллионов человеческих судеб, личных биографий, многообразного индивидуального и коллективного опыта. Это история людей, не просто «проживших», но своей жизнью и творивших эпоху. Людей, для которых советский период не сводился к сумме итогов, оцениваемых через ответ на вопрос «благодаря или вопреки?» Именно вникая в эти судьбы, мы получаем возможность не только понять, но и почувствовать ушедшее время, осознать противоречивую суть советской эпохи во всем её трагизме, абсурдности и величии.