1968–1973: упущенный шанс человечества

Рубрики: Настоящее, Политика

Метки: Письма

Автор: Борис Кагарлицкий*

30 апреля, 2026

Содержание

Что выбрать: ужасный конец или ужас без конца? — Кагарлицкий про капитализм

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДËН, РАСПРОСТРАНËН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

Кризис капитализма сам по себе не ведёт к социализму. Будем жить в бесконечном кризисе.

«Это всё ясно. Но делать-то что?»

— Формировать левую коалицию.

Изучаем интересы рабочего класса вместе с Борисом Кагарлицким. Читай, как социалисты в Чили и Чехословакии могли изменить мир, но им помешали танки на улицах.

К середине 1960-х советский социализм исчерпал себя. Нужны были реформы.

• В Чехословакии коммунисты попытались организовать производственную демократию и сделать план децентрализованным, но Брежнев ввёл войска.

• В Чили коммунисты начали строить социализм по-новому: с «киберсином» и свободой слова — Пиночет устроил военный переворот.

• Буржуа выбрали «капитализм катастроф» вместо социализма.

Неолиберализм изменил общество и создал перманентный кризис, но мы можем и должны работать в новых условиях.

Предисловие «Спички»

В новой статье Борис Юльевич не только продолжает тему социализма из текста про образ будущего, но и развивает мысли из своих книг «Между классом и дискурсом» и «Долгое отступление».

Неолиберальные реформы навсегда изменили капитализм. Весь масштаб этих изменений заметен только сейчас.

Новый подход буржуазии — жить в перманентном кризисе, а не устранять его причины.

Общество атомизируется. Связи рушатся.

В этих условиях левые слабеют, ультраправые усиливаются.

Читай новую статью Бориса Юльевича и участвуй в товарищеской дискуссии о социализме, который все хотели бы построить.

1968–1973: упущенный шанс человечества

От Че Гевары до Пиночета

В 2017 году британский культуролог Марк Фишер ¹ начал читать студентам Голдсмитского колледжа в Лондоне² курс лекций, озаглавленных «Посткапиталистическое желание». Прочитав пять лекций, он раздал слушателям задания для подготовки к шестому занятию, вернулся домой и повесился.

Признаю, что нехорошо шутить по такому поводу, но мне кажется совершенно недопустимым совершать самоубийство, не доведя до конца учебный курс. А самое главное, что непрочитанной осталась наиболее, на мой взгляд, интересная лекция, озаглавленная «Разрушение демократического социализма и зарождение неолиберализма на примере Чили». Некоторое представление о том, что хотел сказать Фишер, можно получить из его замечаний, сделанных на вводном занятии и по ходу других лекций — они опубликованы на русском³. Эти мысли, показавшиеся мне весьма важными и крайне близкими, хочется развить и довести до конца. Что я и попытаюсь сделать в данной статье. Но, разумеется, уже исходя из собственной перспективы и опыта — не только политического, но и эмоционального.

Пиночет убил демократический социализм в Чили. С него же началась эпоха неолиберализма.

Переворот 1973 года в Чили, когда военными во главе с генералом Пиночетом было свергнуто левое правительство Сальвадора Альенде⁴ и по стране прокатилась волна кровавых расправ над побеждёнными, стал событием не только латиноамериканской истории. Он знаменовал собой конец целого периода — краткого, но блестящего — попыток радикальных преобразований в самых разных концах мира: от Чехословакии до Перу и от Франции до Америки. Формы и масштабы этих событий различны, но объединяла их общая потребность преодолеть консервативное равновесие тогдашнего мира и вырваться к новой перспективе развития — демократическому социализму⁵.

Разумеется, все эти попытки имели предысторию, связанную прежде всего с тем, что модели развития, восторжествовавшие и на Востоке, и на Западе, к концу 1960-х годов явно исчерпали свой позитивный потенциал. Будет совершенно неверно полагать, будто революции 1968–1973 годов были порождены неудачами предыдущего развития. Вовсе нет. Дело обстояло совершенно наоборот.

Соревнование двух систем вело к улучшению жизни трудящихся по обе стороны.

Соревнование двух систем на первых порах благотворно сказалось на социальном положении трудящихся как в развитых капиталистических странах, так и в государствах, находившихся под властью коммунистических партий. Потребительское общество торжествовало повсюду, хотя и воплощалось по-разному: для кого-то в дешёвых семейных автомобилях, а для кого-то в тесных, но отдельных квартирах, пришедших на смену коммуналкам и баракам.

С 1945 года Европа жила без войн, и, хотя этого, увы, нельзя сказать про Азию, где сперва прокатилась Корейская война, а затем вступила в новую фазу десятилетиями не затихающая война во Вьетнаме, — это всё же было далеко от глобальных конфликтов первой половины XX столетия.

В странах Третьего мира тоже происходили перемены. Колонии одна за другой получали независимость, а новые правительства, хотя и совершенно равнодушные к гражданским свободам и правам человека, всё же брались за ликвидацию неграмотности и создание промышленности, стараясь получить помощь либо от бывших колонизаторов, либо от советского блока — а часто и от тех и от других одновременно.

Кубинская революция дала надежду на перемены в Латинской Америке.

В Латинской Америке волна надежд на перемены поднялась после Кубинской революции 1959 года. И хотя к середине 1960-х по поводу того, что происходило на Острове Свободы, стали возникать первые сомнения — всё же не совсем случайно легендарный команданте Че Гевара предпочёл участие в гибельной боливийской экспедиции правительственной карьере при новой власти⁶, — в целом энтузиазм и надежды сохранялись. И не только среди левых.

Космос — В начале 1960-х казалось, что прогресс не остановить. К сожалению, это оказалось не так.

Можно без преувеличений сказать, что 1960-е годы были «хорошим временем». Пожалуй, больше, чем когда-либо, человечество — или хотя бы его изрядная часть — начинало чувствовать себя единым целым. Бурный успех научной фантастики очень хорошо демонстрировал устремлённость в будущее и потребность в открытии новых миров — необязательно на другой планете, но просто за счёт преодоления границ обыденности с помощью технического прогресса, за которым логически должен был бы — не без проблем и противоречий — всё же последовать прогресс социальный.

К середине 1960-х кейнсианство на Западе и советская модель социализма дали людям всё, на что были способны. Нужны были реформы.

Проблема в том, что к середине 1960-х и регулируемый капитализм с сопутствующими ему потребительским обществом, и модернизированная и смягчённая после смерти Сталина советская система уже дали всё, что могли дать⁷. Они удовлетворили базовые материальные потребности значительной массы людей, одновременно выявив, что «не хлебом единым» жив человек — не случайно так называется один из программных советских романов эпохи Оттепели⁸.

Изменившаяся личность требовала большей свободы; рост образования и квалификации наёмных работников вёл к появлению новых потребностей и новых требований, а экономические методы управления и в развитых капиталистических странах, и в государствах Восточного блока нуждались в изменениях, соответствующих новым условиям.

Противоречивые реформы 1960-х

В 1964–1966 годах в СССР и других коммунистических странах была запущена хозяйственная реформа. Речь первоначально шла об увеличении автономии предприятий и расширении прав их руководителей. Однако почти сразу же выяснилось, что увеличение хозяйственной свободы для управленцев выявляет целый комплекс ранее скрытых противоречий. Не только экономических, но также социальных и даже политических. В конце концов если директору завода дали больше прав, то почему бы не дать дополнительные права также инженерам и рабочим? И как, с другой стороны, сдержать проявления коллективного эгоизма работников предприятий?

Почему права — только директорам? Как же рабочие?

Ранее всё жёстко — хотя и не очень эффективно — контролировалось вышестоящими органами, системой централизованного планирования, внешней по отношению к трудовому коллективу бюрократией. Теперь, когда её железная хватка начала ослабевать, возникла потребность в новых формах координации. Только ли через рынок? Но как тогда быть с огромной массой потребностей и проблем, которые рынок по самой своей природе «не замечает»? Нет денег — нет спроса. Расширение коллективных прав диктовало запрос на демократию. Причём не только в форме буржуазного парламентаризма.

Противоречия хозяйственной реформы 1960-х годов хорошо описаны в книге Алексея Сафронова «Большая советская экономика. 1917–1991»⁹. Но главная проблема состоит в том, что в конечном счёте все эти противоречия упирались в политику. И если в Советском Союзе это привело к постепенному свёртыванию реформы, то в Чехословакии, напротив, преобразования приобрели системный характер.

Политическая централизация, существовавшая в рамках так называемого «коммунистического блока», привела к тому, что процесс реформ, инициированных в СССР, затронул все страны, входившие в советскую геополитическую орбиту. Однако было бы глубокой ошибкой полагать, будто восточноевропейские государства просто копировали советский опыт или выполняли указания Москвы.

Страны Восточной Европы не копировали бездумно советский опыт.

Во-первых, во всех этих странах разрабатывались собственные проекты, причём во многих случаях экономисты из Восточной Европы находились в тесном контакте с советскими коллегами. И тут можно — по крайней мере, в случае Чехословакии и Венгрии — говорить о взаимовлиянии.

В 1960-е экономисты из СССР и Восточной Европы обсуждали проекты реформ и влияли друг на друга.

А во-вторых, политические, хозяйственные и культурные условия в различных странах были неодинаковыми. На этом фоне резко выделялась именно Чехословакия. В отличие от большинства стран Восточного блока, она была высокоразвитым индустриальным обществом уже до Второй мировой войны. К тому же от военных действий она почти не пострадала.

Иными словами, задачи, которые сравнительно успешно решались с помощью советской централизованно-мобилизационной модели, в Чехословакии уже были заранее решены. Если в других странах блока централизованное планирование на первых этапах было инструментом индустриальной модернизации, то здесь оно очень быстро показало свои слабые стороны и превратилось в тормоз развития.

В то же время именно потому, что модернизационные задачи — решавшиеся в том числе русской революцией — были уже решены, на передний план — и объективно, и идеологически — вышли именно социалистические задачи: как превратить общество в хозяина собственной судьбы, как создать условия для демократии в сфере экономики и социального развития?

В Чехословакии задачи индустриальной модернизации уже были решены, поэтому там раньше других стран задумались над реализацией социалистических задач.

В опубликованной в 1967 году книге «План и рынок при социализме»¹⁰ идеолог чехословацких реформ Ота Шик¹¹ объяснял, что уничтожение частной собственности не отменяет различий между интересами разных людей и групп. Демократическое планирование, использующее в том числе рыночные механизмы, основной своей целью ставит развитие, основанное на согласовании этих различных интересов. И вполне понятно, что формулирование и представительство интересов требует политической свободы. Однако преобразования, развернувшиеся в Чехословакии в 1968 году, отнюдь не сводились к отмене цензуры и подготовке свободных выборов.

Принятая чехословацкими коммунистами «Программа действий»¹² предполагала создание органов производственного самоуправления. Массовое участие трудящихся в принятии экономических решений снизу доверху не только закладывало основания для совершенно новых хозяйственных институтов, но и смещало центр тяжести в политической жизни — от парламентаризма к производственной демократии, когда со множеством проблем можно разобраться на местах без участия политических партий и чиновников, без буржуазии и бюрократии.

Реформы в Чехословакии усилили производственную демократию.

Как известно, «Пражская весна» 1968 года была прервана советской интервенцией. Однако гораздо менее известно то, что борьба вокруг вопросов, связанных с производственным самоуправлением, продолжалась и после советского вторжения в августе. Несмотря на оккупацию, советы предприятий были сформированы, налаживали координацию между собой. Лишь в 1969 году новым властям Чехословакии удалось разогнать рабочие советы и вернуть предприятия под контроль чиновников. Этот процесс получил позднее название «Второй Пражской весны».

От надежды к неолиберализму

Между тем идеи самоуправления оказались популярны не только в Чехословакии. Разумеется, когда мы говорим про 1968 год в Западной Европе, вспоминаются прежде всего студенческие волнения в Париже. На самом деле одними лишь молодёжными бунтами дело не исчерпывалось. Во Франции бастовали рабочие. В 1969 году массовые протесты прокатились в Италии. И в том и в другом случае звучали лозунги самоуправления, которые затем получили развитие в теоретических и программных документах левых организаций и профсоюзов.

Однако почему мы всё время сосредоточены на Европе? В том же 1968 году в Перу к власти пришёл генерал Веласко Альварадо¹³, провозгласивший программу масштабных социальных реформ. Идеи самоуправленческого социализма и тут играли немалую роль. Революционные настроения стремительно распространялись по Латинской Америке, и победа левых на выборах в Чили в 1970 году была лишь вершиной этой волны ¹⁴.

/spichka: Итоги выборов в нижнюю палату Парламента Чили — Палату депутатов

Партии	1969	1969	1973	1973	Изменение	Изменение
	Голоса, %	Места	Голоса, %	Места	Голоса, %	Места
Конфедерация за демократию	53,81%	89	54,18%	87	0,37%	-2
Христианско-демократическая партия	31,05%	56	29,07%	50	-1,98%	-6
Национальная партия	20,82%	33	21,51%	34	0,69%	1
Прочие	1,94%	0	3,60%	3	1,66%	3
Народное единство	42,95%	61	43,28%	63	0,33%	2
Социалистическая партия Чили	12,76%	15	18,70%	28	5,94%	13
Коммунистическая партия Чили	16,60%	22	16,36%	25	-0,24%	3
Радикальная партия Чили	13,59%	24	3,69%	5	-9,90%	-19
Прочие	0,00%	0	4,53%	5	4,53%	5
Независимые партии	3,24%	0	2,54%	0	-0,70%	0
Итого	100,00%	150	100,00%	150	0,00%	0

/spichka: Итоги выборов в верхнюю палату Парламента Чили — Сенат

Партии	1969	1969	1973	1973	Изменение	Изменение
	Голоса, %	Места	Голоса, %	Места	Голоса, %	Места
Конфедерация за демократию	50,31%	27	57,25%	30	6,94%	3
Христианско-демократическая партия	34,32%	22	33,88%	19	-0,44%	-3
Национальная партия	15,99%	5	18,97%	8	2,98%	3
Прочие	0,00%	0	4,40%	3	4,40%	3
Народное единство	47,26%	20	42,75%	19	-4,51	-1
Социалистическая партия Чили	11,99%	4	17,84%	7	5,85%	3
Коммунистическая партия Чили	18,04%	6	17,29%	9	-0,75%	3
Радикальная партия Чили	17,23%	9	5,77%	2	-11,46%	-7
Прочие	0,00%	1	1,85%	1	1,85%	0
Независимые партии	2,43%	3	0,00%	0	-2,43%	-2
Итого	100,00%	50	100,00%	50	0,00%	0

За 4 года поддержка «Народного единства» не упала и всё больше людей голосовали за радикальные реформы.

Левые в Чили получили шанс построить демократический социализм.

Избрание Сальвадора Альенде президентом Чили дало возможность в существенно иных условиях, но всё же снова попытаться реализовать стратегию преобразований, сложившуюся в ходе «Пражской весны» и европейских протестов 1968–1969 годов. Национализировав часть предприятий, левое правительство, с одной стороны, стимулировало развитие на них производственной демократии, а с другой стороны, попыталось использовать достижения кибернетики для создания новых механизмов коммуникации и планирования.

«Киберсин» — чилийский аналог ОГАС — опередил своё время лет на тридцать.

Чилийская система «Киберсин», которую Марк Фишер справедливо называет «Социалистическим интернетом», в самом деле на три десятилетия опередила развитие управленческих технологий, знакомых нам по последующему опыту. Тут, кстати, можно вспомнить и советского академика Глушкова, пытавшегося с помощью кибернетики модернизировать и оптимизировать планирование¹⁵.

Для системы ОГАС¹⁶, которую предложил Глушков, в Советском Союзе не хватало вычислительных мощностей. Помимо этого каждое министерство продвигало свою концепцию ОГАС, чтобы получить ключевую роль в новой системе управления. В итоге проект начали реализовывать по отраслям, чтобы в будущем всё объединить в единую структуру¹⁷. Оба подхода дополняли друг друга и продвигались на первых порах одними и теми же людьми.

Косыгинские реформы и создание ОГАС поначалу продвигали одни и те же люди.

Причём принципиально важно то, что так называемые «рыночные реформы» не имели ничего общего с концепциями «свободного рынка», продвигаемыми неолиберальными идеологами. Речь шла не о господстве рыночных отношений над людьми и предприятиями, а об их использовании при решении текущих задач оптимизации хозяйственной деятельности, у которой могут быть совершенно иные приоритеты.

В свою очередь, чилийские революционеры прекрасно знали про чехословацкий опыт. На Кубе в начале 1960-х работал Валтр Комарек¹⁹, ближайший соратник Ота Шика. Латиноамериканские левые не просто были в курсе идей, обсуждавшихся во Франции или Италии, — они получили исторический шанс реализовать эту повестку на практике.

Альенде удавалось проводить радикальные преобразования, соблюдая демократические нормы и процедуры.

Три бурных года чилийской революции были ознаменованы не только успехами. Но существенно то, что правительству Альенде, во-первых, удавалось проводить радикальные социально-экономические преобразования при строгом соблюдении всех демократических норм и процедур, а во-вторых, поддержка левых, несмотря не трудности и ошибки, за три года не только не сократилась, а, наоборот, выросла. После успеха сторонников Альенде на региональных выборах стало ясно, что у старых господствующих классов нет возможности вернуть себе власть иначе как с помощью антиконституционного насилия²⁰.

У коалиции в 1973 году стало на 2 депутата больше, чем в 1969, а сенаторов — осталось столько же. При этом изменился расклад сил внутри коалиции: социалисты получили плюс 13 мест, коммунисты — плюс 3, а левоцентристы из Радикальной партии — минус 17 мест. К коалиции ещё присоединились 3 депутата из небольших партий. Таким образом, видно, что поддержка коалиции в целом осталась на том же уровне, но внутри коалиции усилились самые радикальные партии.

Переворот генерала Пиночета в Чили осенью 1973 года не только положил конец проекту демократического социализма в этой стране, потопив в крови революцию, но и стал своего рода «моделью» для последующих переворотов в Уругвае и Аргентине²¹. Причём военные не просто разворачивали кампании репрессий против левых, но и начинали внедрять собственную экономическую повестку.

Пиночет стал ролевой моделью для других генералов в Латинской Америке.

Эта повестка, получившая название неолиберализма, первоначально была реализована именно диктаторскими режимами в Южной Америке и лишь позднее была перенесена в Западную Европу и в страны бывшего советского блока. Такое развитие процесса далеко не случайно. Успех неолиберальных реформ становился возможен благодаря подавлению не только сопротивления трудящихся, но и в принципе демократических институтов. Именно поэтому реализация неолиберализма в Западной и Восточной Европе была гораздо более медленной и куда менее последовательной.

Капитал смог реализовать неолиберальные реформы, только подавив сопротивление и демократические институты.

Эрозия демократии происходила повсюду, где эта повестка внедрялась — и последствия произошедшего мы можем, пусть и в разных масштабах, наблюдать в разных странах от России до Соединённых Штатов Америки. Демонтаж социального государства, приватизация, сокращение налогов для богатых, перераспределение средств в пользу крупнейших корпораций и финансового капитала — всё это заложило основу для череды кризисов, крупнейшим из которых стала Великая Рецессия 2008–2010 годов и последствия которых так и не были преодолены до сих пор. Но именно такая нестабильность экономической и социальной жизни является своего рода ценой, которую капитал вынужден платить за решительную победу над альтернативными проектами общественного развития, порождёнными опытом 1960–1970 годов.

Неолиберальные реформы стали причиной череды кризисов, крупнейшим из которых стала Великая рецессия 2008–2010 годов.

Частичные реформы вместо изменения общества

Принципиально важно, однако, что поражение чилийской революции не только знаменовало собой начало нового этапа в развитии капитализма, но и привело к радикальным переменам в левом лагере. Разумеется, эти перемены наступили не сразу, но показательно, что именно после переворота в Чили итальянские коммунисты, представлявшие собой образец наиболее массовой и теоретически продвинутой левой партии в Европе, взялись за переосмысление своей стратегии.

Итальянские коммунисты первыми отказались от радикальной повестки в пользу частичных реформ.

Тогдашний генеральный секретарь компартии Италии Энрико Берлингуэр²² прямо указывал на изменение политики левых в соответствии с уроками Чили. По сути, речь теперь шла об отказе от попыток комплексного и концептуального преобразования общества по примеру «Пражской весны» или правительства «Народного Единства» в Чили 1970–1973 годов. Альтернативой этому Берлингуэру представлялась политика постепенного продвижения через частичные реформы, меняющие соотношение сил в обществе, в рамках «исторического компромисса» с прогрессивной частью буржуазии.

Левым казалось, что частичные реформы куда реалистичнее, чем переустройство общества.

Такой подход, казавшийся куда более реалистичным, чем идеи самоуправленческой революции поздних 1960-х, увы, наталкивался на одно весьма серьёзное препятствие: «прогрессивная» фракция буржуазии сама по себе с каждым годом становилась всё более маргинальной. Учитывая эту тенденцию, наблюдающуюся и сейчас, скоро прогрессивных буржуа и вовсе придётся заносить в «Красную книгу» и сохранять вместе с другими вымирающими видами.

Левые стали умеренными реформистами не сразу.

Разумеется, разворот к реформизму и умеренности происходил не всюду сразу и неравномерно, точно так же как и отступление левых и потеря ими политического влияния не сразу стали очевидным трендом. В Португалии в 1974 году произошла «Революция гвоздик», возглавленная прогрессивными офицерами: «апрельские капитаны» мечтали не только установить в стране демократию, но и провести радикальные преобразования, которые тогда были на левой повестке²³. Португалия стала демократией, но социально-экономические изменения были заблокированы, причём важнейшим тормозом для попыток осуществления перемен стала Социалистическая партия, уже вставшая на путь умеренности²⁴.

Военный прогрессизм потерпел поражение и в Перу. Реформы, начатые генералом Веласко Альварадо, оказались половинчатыми, а он сам был отстранён от власти своими же соратниками²⁵. Позднее лозунги самоуправленческого социализма не раз звучали — и во Франции в начале президентства Миттерана, и в Польше в рядах движения «Солидарность», — но до практической реализации подобных проектов дело уже не доходило либо они быстро сворачивались. Даже там, где идеология, как в бразильской Партии Трудящихся оставалась радикальной, политика всё меньше отражала эту идеологию²⁶.

После 1975 года всё больше левых партий становились умеренными реформистами.

Тем не менее во второй половине 70-х и в начале 80-х общий тренд на «умеренность» начал доминировать в противовес радикализму предыдущего десятилетия. Вслед за итальянскими коммунистами на этот путь встали социалисты Франции и Испании, британские лейбористы, которые, впрочем, и в лучшие свои годы не отличались революционностью, а затем и левые партии Латинской Америки.

Поражение левых в Чили стало обоснованием умеренной повестки.

Общим местом для обоснования новой умеренности стали ссылки на то, что «чилийский проект провалился». В Восточной Европе и бывшем СССР точно так же ссылались на поражение «Пражской весны», чтобы обосновать отказ от идей демократического социализма. Однако, как справедливо замечает Марк Фишер, никакого «провала» не было. Если с помощью насилия работа была прервана, это отнюдь не значит, будто сама работа велась неправильно. Скорее — наоборот. Если для срыва эксперимента пришлось прибегнуть к насилию, как минимум можно предположить, что в противном случае эксперимент имел бы шансы на успех. По замечанию Фишера, «это не провал, а разрушение»²⁷.

Раз для срыва преобразования общества в Чили пришлось устроить военный переворот, значит, левые имели шанс на успех.

Конечно, политическое или военное поражение общественного проекта — это всё равно поражение, уроки которого надо учитывать. Но всё же это даёт нам основание задуматься о собственной внутренней логике незавершённого эксперимента и о том, что могло бы произойти, если бы он не был прерван насильственно.

Преждевременная революция?

Основоположники социалистической теории исходили из того, что новый тип общества должен будет возникнуть на основе более высокого развития производительных сил, «перерастающих» границы капиталистических производственных отношений. И если расцвет капитализма явно связан с формированием индустрии и крупного машинного производства, то для посткапиталистического — пользуясь терминологией Фишера, — или социалистического, общества основанием должны послужить уже новые постиндустриальные технологии, стремительно входящие в нашу жизнь именно сейчас. Такое положение дел приводит Фишера к выводу, что объективные условия для перехода в XXI веке оказываются даже более благоприятными, нежели в 1968–1973 годах, однако, в отличие от той эпохи, политические, психологические и моральные условия изменились в худшую сторону.

«“Революция в обществе и умах” не просто возможна, но уже находится в процессе совершения» (Марк Фишер)

Социализм можно построить только на основе постиндустриальных технологий, которые сейчас входят в нашу жизнь.

Можно ли сделать отсюда вывод, что попытки 1968–1973 годов, точно так же как и революции первой половины XX века, были в историческом смысле «преждевременными», а успехи большевизма, маоизма и кастризма связаны с реализацией не собственно социалистической, а модернизационной повестки? Отчасти такой же вывод напрашивается при чтении книг Александра Шубина «Мировая революционная волна (1918–1923). Прилив»²⁸, посвящённых революционной волне начала XX века.

Не кто иной, как Карл Маркс, писал:

«Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она даёт достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества»³⁰.

Исходя из подобной логики, мы должны будем сделать вывод о закономерности поражений, случившихся в XX веке, и добавить констатацию того, что сами классики марксизма поторопились, обещая скорый переход к социализму в эпоху, когда индустриальная революция ещё далеко не исчерпала свой потенциал?

Если поражения коммунистов в XX веке закономерны, тогда классики поторопились с обещаниями скорого социализма?

Казалось бы, подобные выводы напрашиваются. Однако возникают вопросы. Ведь и становление капитализма началось ещё до того, как свершилась индустриальная революция. Буржуазные производственные отношения уже существовали во Фландрии, Северной Италии и Богемии XIV века, а затем стали проникать в жизнь Англии и Франции — задолго до того, как была изобретена паровая машина. Мануфактуры, банки, торговые дома, биржи, наёмный труд и акционерный капитал получили развитие ещё в доиндустриальную эпоху и, в свою очередь, способствовали приближению промышленной революции.

И разве политическая революция в Англии и ещё раньше — в Нидерландах³¹ не создали благоприятных условий для появления новых производительных сил? Иными словами, не создавали ли уже складывающиеся буржуазные отношения более прочной экономической опоры для самих себя?

История идёт далеко не линейно, а смена её этапов совсем не похожа на заранее составленный график движения с заранее объявленными остановками, как на железнодорожном пути.

История — не график движения поездов. Она нелинейна.

Оценивая исторические итоги Парижской Коммуны, Жан Жорес³² убедительно заметил³³, что было бы наивно думать, будто в случае её успеха Франция стала бы социалистическим государством уже к началу XX века, однако победа коммунаров несомненно ускорила бы социальное развитие. От себя добавлю: а может быть, и экономическое.

Применяя эту логику к истории 1968–1973 годов, мы неминуемо задаёмся вопросом: не могли ли новые постиндустриальные технологии, о которых мы говорим сегодня, появиться в случае успеха революционной волны раньше, в других местах, в иных обстоятельствах и в несколько иной форме? Создание сети «Киберсин»³⁴ в Чили при Альенде, по сути, уже является ответом на данный вопрос.

В случае успеха демократических социалистов в 1960–1970-е необходимые технологии могли бы появиться и раньше.

Но даже если мы посмотрим на историю возникновения Интернета в США, то сразу же обнаружим, что возникла будущая всемирная сеть не на основе рыночных отношений, а как государственно-общественная структура, сформировавшаяся именно благодаря независимости от логики рынка и частной прибыли. Ясно, что политические условия демократического социализма оказываются максимально благоприятными для подобных технологических проектов и к эпохе начала 1970-х годов это относится ничуть не менее, чем к нашей.

Почему нас до сих пор будоражат 1960-е?

Говоря о преобразовании общества, мы, конечно, не можем отделять технологию от политики. Когда в начале 1920-х годов Суханов и другие социал-демократы упрекали большевиков в том, что они развернули социалистическую революцию в стране, которая «не доросла до социализма», Ленин подчёркивал политические обстоятельства, делавшие именно радикальную социалистическую повестку необходимой и закономерной³⁵. Но ведь в известном смысле возможен и обратный вариант: поражение демократического социализма в 1968–1973 годах затормозило и деформировало экономическое развитие — не только в отдельных странах, но и в мире в целом.

Причина поражения левых в 1970-е — не политические ошибки, а соотношение классовых сил.

Другое дело, что данное поражение оказалось следствием не столько политических ошибок, допущенных левыми, сколько соотношения массовых и общественных сил, а следовательно, ошибки левых были связаны не с тактикой, а с недостаточным пониманием этого стратегического соотношения. Да и вообще нужно ли здесь говорить об ошибках или речь в принципе идёт о трагических противоречиях, неотделимых от исторического процесса?

Так или иначе поражение левых в 1968–1973 годах изменило не только политический расклад — оно изменило сам капитализм, дав стимул к развитию новых тенденций. Альтернативой социалистическим преобразованиям стал не только неолиберализм, но и, пользуясь термином Наоми Кляйн, «капитализм катастроф»³⁶.Ещё Шумпетер³⁷ писал о свойственной капиталу тенденции к творческому или созидательному разрушению (creative destruction). Но в новой форме капитализма именно разрушительные действия всё более выступают на передний план, становясь важнейшим инструментом накопления и необходимым условием воспроизводства.

Только сейчас мы можем оценить долгосрочные последствия неолиберального реванша буржуазии.

Нарастающая нестабильность в мире имеет системный характер и объяснение происходящему надо искать не в сфере политики, а в сфере политэкономии. О том, что победившая в конце XX века неолиберальная модель капитализма представляет собой воплощение социального реванша буржуазии, отыгрывающей назад уступки, сделанные в пользу трудящихся на протяжении почти столетия, написано уже множество книг и статей. Но лишь сейчас мы можем в полной мере оценить долгосрочные, системные последствия этого реванша.

Регулируемый капитализм XX века ценой социальных уступок минимизировал проблемы, порождаемые циклическими рыночными кризисами, однако с конца 1970-х годов правящие классы отчасти стихийно, а отчасти и сознательно пришли к убеждению, что риски, связанные с социально-экономическими реформами, направленными на преодоление или избегание кризисов, для них оказываются бóльшими, чем издержки и проблемы, порождаемые этими кризисами.

Не устранять кризис, а жить в нём — новый подход буржуазии.

Иными словами, если для преодоления кризисных тенденций системе придётся радикально изменить и в конечном счёте отменить саму себя, то лучше вовсе не пытаться разрешать кризисы, а просто научиться жить с ними. Как мы видим, в результате циклические кризисы, происходящие не только в экономике, но и в других сферах жизни, учащаясь, накладываясь друг на друга, превращаются в единый процесс, в общий хронический кризис, воспроизводящий самого себя.

Трамп — Амбассадор перманентного кризиса.

В то же время огромные ресурсы, накопленные за прошедшие два столетия, позволяют системе почти неограниченное время жить в режиме постоянного воспроизводства и даже наращивания кризиса. Впрочем, ключевое слово здесь «почти». Объективные пределы и границы всё же есть, просто мы не узнаем их пока в них не упрёмся. И не исключено, что этот момент не так уж и далеко.

Накопленные ресурсы позволяют капитализму почти бесконечно жить в кризисе. Почти.

Растущая частота и, главное, масштабность вооружённых конфликтов, повторяющиеся снова и снова социальные кризисы и восстания разозлённых ими масс свидетельствуют о том, что положение на планете выходит из-под контроля правящих классов. И дело тут не в нехватке ресурсов как таковых, а в способе их использования и распределения, порождающем растущее количество столкновений. При этом, однако, ни сами по себе вооружённые конфликты, ни народные выступления и даже политические перевороты ещё не меняют систему: это лишь симптомы усиливающейся болезни, порождённые глубинными процессами.

Войны, перевороты и бунты не меняют систему: это лишь симптомы болезни всей системы.

Переход общества в новое качественное состояние требует не просто политических изменений, а системной реконструкции, изменения социальных отношений и правил игры, создания нового соотношения сил, чего повторяющиеся восстания масс и бунты среднего класса пока не достигают. Порой звучат достаточно радикальные лозунги и требования, включая вопрос об отношениях собственности, но за этим пока нет ни системной, ни мировоззренческой глубины, которая была присуща движениям 1968–73 годов.

Капитализм может, конечно, рассчитывать на обновление за счёт внедрения искусственного интеллекта, однако подобные технологии скорее обостряют противоречия системы, чем компенсируют их. Тут противоречие производительных сил и производственных отношений проявляется во множестве неэффективных мер, принимаемых корпорациями и правительствами, превращающими технологическую революцию в повод для надувания очередного финансового пузыря или бестолково пытающимися бороться с последствиями собственных усилий по цифровизации экономики.

Искусственный интеллект — не панацея для капитализма. Он лишь обостряет противоречия.

В статье «Долгий упадок и его последствия»³⁸ американские марксисты Роберт Бреннер³⁹ и Дилан Райли ⁴⁰ обращают внимание на то, что показатели совокупной факторной производительности в большинстве развитых капиталистических стран неуклонно ухудшаются с середины 1970-х годов. К таким же выводам приходят и многие другие авторы, придерживающиеся самых разных взглядов.

Можно сказать, что по этому вопросу уже сложился широкий консенсус между экономическими историками. Причём многие в качестве начала тренда указывают именно на 1973 год. Ясно, что дело не в отсутствии новых технологий — мы прекрасно видим, что они не только появляются в самых разных сферах жизни и отраслях хозяйства, — а в сокращающейся способности системы эффективно использовать их для своего развития и укрепления.

С появлением новых технологий противоречия капитализма только обостряются.

С каждым новым циклом технологического прогресса противоречия обостряются, а диспропорции накапливаются. Казалось бы, перед нами классический пример описанного Марксом противоречия между производительными силами и производственными отношениями. Но надо видеть и социальную сторону процесса — общественные структуры тоже дезорганизуются, связи разрушаются, отношения становятся нестабильными.

Общество дезорганизуется, связи рушатся.

Там, где политэкономия обнаруживает перенакопление капитала — который оказывается выгоднее бессмысленно потратить, чем вложить в производство, дающее доход, но понижающее общую норму прибыли, — антрополог или социолог обнаруживает повсеместное распространение «бредовой работы» («bullshit jobs») ⁴¹,описанной Дэвидом Грэбером⁴².Там, где политики-популисты рассуждают о бесконтрольной миграции, экономист констатирует неэффективное распределение ресурсов как на межгосударственном уровне, так и внутри отдельных стран. Можно, конечно, называть всё это «текучей современностью», но в действительности за описываемыми симптомами стоит ползучий процесс десоциализации, нарастание хаоса в социальных отношениях.

Дезорганизация общества — проблема для левых. Она объясняет и кризис демократии.

Дезорганизация социума в эпоху позднего капитализма становится уже политической проблемой для левых и в значительной мере объясняет не только успехи крайне правых, но и нарастающий кризис демократии, идущий не только «сверху», но и снизу. Неустойчивость социального бытия мешает людям осознать и чётко сформулировать свои интересы, чтобы потом организованно их отстаивать.

«Политика идентичности» провалилась, потому что идентичность размывается быстрее, чем классовые связи.

Либеральные левые в 1990–2000-е годы пытались заместить слабеющие классовые связи и соответствующие им формы политической организации «политикой идентичности», но парадокс, объясняющий их повсеместный провал, состоит в том, что по ходу десоциализации идентичности размываются ещё быстрее и основательнее, чем классовые структуры, которые хотя и подорваны, но всё же продолжают воспроизводиться логикой буржуазных производственных отношений.

Без субъекта политика невозможна, но создать субъект в условиях атомизации — сложная задача.

Марк Фишер писал в «Капиталистическом реализме»: «Необходимый субъект, то есть коллективный субъект, не существует, хотя кризис, как и все остальные глобальные кризисы, с которыми мы имеем дело, требует, чтобы он был сконструирован»⁴³.Бессубъектная политика невозможна — вернее, это будет очень плохая политика, отражающая лишь совокупность случайных конъюнктурных раскладов и манипуляций, — но конструирование коллективного субъекта «заново» в условиях нарастающей десоциализации и атомизации общества представляет собой не самую простую задачу.

Сейчас потребность в переменах выше, чем в 1960–1970-е.

Напрашивается парадоксальный вывод. Если сравнить нынешнее положение дел с периодом 1968–1973 годов, оказывается, что тогда условия перехода к новому обществу были, может быть, менее «зрелыми» с технологической точки зрения, но во многом более благоприятными с точки зрения социальной, политической и культурной. Однако в то же время потребность в переменах, диктуемая сложившейся ситуацией, сегодня достигает крайней остроты, чего не было ни в «благополучные 1960-е», ни в «стабильные 1970-е».

Если ситуация столь радикально изменилась, то резонно задать тот же вопрос, который задаёт себе и своим слушателям Марк Фишер: «Почему нас до сих пор будоражат 60-е?». По его мнению, это связано с «нереализованными желаниями», проявившимися в определённых культурных формах⁴⁴. Формы меняются, но желания и потребности остаются. И более того, острота противоречий заставляет снова возвращаться к нереализованной радикальной повестке.

Обостряющиеся противоречия капитализма заставляют вернуться к радикальной повестке.

Неолиберальный капитализм и левая политика

Может ли желание быть бессубъектным? Конечно, мы все испытываем различные чувства, у нас формируются те или иные потребности — формально у каждого свои, но, по сути, у многих одинаковые. Эти общие социальные потребности как раз составляют объективную основу групповой и классовой идентичности. Но данная общность ещё должна быть осознана и оформлена.

Правящие круги готовы поощрять появление любых идентичностей, кроме классовых.

Фишер пишет, что, с одной стороны, развитие экономики и общества постоянно создает условия или хотя бы предпосылки для посткапиталистических практик, а с другой стороны, неолиберализм вынужден постоянно подавлять их и сдерживать, чтобы сохранить систему. При таких обстоятельствах правящие круги готовы поощрять возникновение и соперничество любых идентичностей, кроме классовых.

Инженеры, учёные, IT-специалисты не готовы к коллективным действиям, но сопротивляются урезанию своих привилегий.

Между тем у нас на глазах, несмотря на все препятствия, стихийно формируется новая социальная общность, которую можно назвать постиндустриальным или поздним пролетариатом, а если угодно, даже постпролетариатом — масса новых наёмных работников, которые скорее сопротивляются пролетаризации, чем вырабатывают классовое сознание в привычных формах XIX–XX веков⁴⁵.Именно поэтому традиционная левая повестка и соответствующая лексика одновременно оказываются и крайне актуальными, и явно устаревшими, даже архаичными.

Учёным, инженерам и компьютерным специалистам, конечно, неприятно ощущать себя просто винтиками в корпоративной машине. Им трудно даются формы коллективного действия, которые были органичны и естественны для промышленных рабочих крупных предприятий. Они нанимаются на работу через индивидуальные контракты, создающие иллюзию равноправного «партнёрства» с корпорацией, и не готовы бороться за коллективные договоры или отраслевые соглашения, отстаиваемые профсоюзами. Несмотря на все свои возможности и привилегии, они всё больше попадают в зависимость от рынка труда, так же как и другие его участники, уже примирившиеся со своей участью или, наоборот, осознавшие себя стороной в классовом конфликте.

Мы можем ностальгировать по старым добрым временам индустриального капитализма, но имеем то, что имеем. Переход уже начался, однако он происходит в менее благоприятных, чем ожидали в 1960–1970-е годы, условиях и внутри капиталистической системы. Нравится нам это или нет, но с этим надо работать. А главное, с этим можно работать.

Индустриальный капитализм в прошлом — общество меняется. Но работать можно и в новых условиях.

Фишер совершенно справедливо пишет про подспудный рост классового сознания, которое, однако, не получает адекватного выражения ни в политике, ни в культуре. В качестве альтернативы он призывает «возродить оптимизм 1970-х, внимательно проанализировать механизмы, посредством которых капитализм превратил душевный подъём в уныние»⁴⁶.

Только ли в буржуазной гегемонии проблема? «Все знают историю того, как контркультуру инструментализировали неолиберальные правые, но её оборотной стороной являлась неспособность левых изменяться перед лицом новых форм желания, которым дала голос контркультура»⁴⁷.

Левые утратили политический потенциал и стали моралистами, отменяющими друг друга из-за «неправильных» слов.

Политический подъём 1968–1973 годов дал мощный толчок культурным изменениям — в самом широком смысле этого выражения, — от кино и музыки до быта и образа жизни, форм обучения и поведения. Но, увы, политический потенциал был утрачен. Революция культуры повседневной жизни поглотила политическую революцию, устранив в левом движении главное — волю к власти.

Несмотря на обязательное восхищение динамичными и бурными временами недавнего прошлого, левые сделались занудами и моралистами, готовыми бесконечно ругаться из-за использования «неправильной» лексики или из-за оценки событий, на которые не могут и не хотят повлиять, но не умеющими вести борьбу за практические изменения, привлекая людей, не обременённых заранее сформированной политической идеологией.

Перманентный кризис, созданный неолиберализмом, — идеальная среда для ультраправых.

адикальные правые интуитивно уловили дух времени, предложив собственную версию популизма. Как заметил Фишер, они «играют в классовую политику, чтобы подавить классовое сознание»⁴⁸, используя порождаемые системой страхи, фрустрацию, социальную и культурную дезориентацию. В этом смысле перманентный кризис, воспроизводящийся неолиберализмом, оказывается для них идеальной средой обитания. Необразованную часть масс можно натравливать на образованную, «коренных» обитателей страны или города — на «понаехавших», одни народы — на другие. Несчастье в том, что и левые постоянно и радостно включаются в данную игру, превращаясь в зеркальное политкорректное отражение правых.

Задача классовой политики левых — искать точки соприкосновения, объединять, а не разъединять.

С чего, однако, мы взяли, будто популистская политика неминуемо должна быть связана с реакционной или консервативной повесткой? Новое общество оказывается куда более фрагментированно, нежели общество второй половины XX века, но в том-то и состоит задача современной классовой политики, чтобы находить точки соприкосновения и основания для общности, предлагая комплексную повестку.

Эстетика разнообразия, порождённая контркультурой поздних 1960-х, может работать не только на разделение, но и на объединение при условии, если мы будем искать в этом разнообразии инварианты фундаментальной общности, то самое «посткапиталистическое желание», потребность вырваться за пределы системы.

Левая политика будет строиться не на монолитном единстве, а на коалиции.

Левая политика, которую ещё предстоит выработать на практике, несомненно будет строиться не на монолитном единстве, а на коалиционной солидарности, причём классовое сознание оказывается в такой ситуации не предпосылкой, но результатом совместного политического действия.

Коалиция — это организационная форма, и она не работает без соответствующей повестки.

До известной степени именно левый популизм и широкие коалиции, которые были типичны для Латинской Америки уже в XX веке, оказываются не спецификой того региона и того времени, а прообразом новых форм политической организации левых. Только не надо забывать: организационная форма не работает без соответствующей повестки.

Если мы не можем договориться о комплексной программе, отражающей желания и потребности разных социальных и культурных групп, то никакие коалиционные соглашения не помогут. А если эта комплексная программа оказывается поверхностной и не затрагивает вопросы, которые могут быть решены только с помощью системных изменений, то даже успехи на выборах и популярность ярких харизматических лидеров не помогут, как мы могли совсем недавно наблюдать в Перу⁴⁹ и Чили, где левые, придя к власти после блестящих избирательных кампаний, полностью провалились⁵⁰.

Упущенный исторический шанс 1968–1973 годов должен стать уроком.

Условия, имевшиеся в 1968–1973 годах и породившие массовое революционное движение, были в технологическом плане для перехода к новому обществу куда менее зрелыми, чем сейчас, но во многом более благоприятными. С тех пор произошла хаотизация экономических и социальных отношений, левая политика пережила катастрофический кризис, а государственные институты в демократических странах подверглись беспрецедентному коррупционному разложению. Влияние общества на политические решения ослабело, а «восстание элит», о котором убедительно написал Кристофер Лэш⁵¹, отбросило народное представительство назад, почти на уровень XIX века, когда мнение рядовых граждан имело значение лишь постольку, поскольку оно совпадало с мнением правящего класса.

И всё же потребность в переменах не только объективно существует, но и повсеместно ощущается. Как раз кризис институтов, порождённый неолиберализмом, вызывает у миллионов людей если не осознание, то по крайней мере ощущение ненормальности сложившейся ситуации, которая должна быть радикально изменена.

Из-за кризиса институтов люди осознают, что систему надо менять.

Только направление этих перемен, увы, остаётся для людей загадкой, что и порождает благоприятную почву для расцвета всевозможных реакционных утопий. И в этом мы катастрофически отстаём от великого пятилетия 1968–1973 годов, когда направление изменений было — или, по крайней мере, повсеместно казалось — более или менее ясным.

Какие перемены нужны? Для людей это остаётся загадкой.

Вот эту новую ясность и перспективу нам предстоит создать. В том числе — опираясь на опыт 1968–1973 годов, левых и революционных движений того времени, на сформировавшуюся ими культуру и традицию.

Повторить прошлое не получится, вернуться назад нельзя.

Можно начать заново.

Послесловие «Спички»

Через тернии: как мы получили статью

Как только Борис Юльевич дописал статью «Социализм: перспектива вместо утопии», он предложил поговорить о социализме, но на этот раз сделать упор на 1960–70-е:

«Пока я это писал, мне в голову пришла идея новой статьи, посвящённой упущенному шансу 1968–1973 годов (Чехословакия, Чили, Франция и т. д.). Если “Спичку” это заинтересует, напишите и пришлите 4–5 бланков» (15.12.2025).

Нас это, конечно, заинтересовало. Отправили бланки для писем, стали получать текст частями.

Увы, оригинал заключения статьи, которую ты прочитал, потерялся в застенках ФСИН, а его вторая версия дошла не полностью.

«Заключительная часть моей статьи про упущенный шанс, видимо, потерялась из-за моего переезда из больницы⁵² обратно в ИК-4. Придётся её писать заново» (11.02.2026).

«Хорошо, что большая часть текста дошла, хотя потерянные страницы огорчают. <…> Пожалуйста, пришлите мне полностью дошедший до вас текст заключения, чтобы я мог точно понять, чего не хватает, и наконец дописать эту злополучную статью» (22.03.2026)

В итоге мы собрали все куски текста.

Могло ли быть иначе?

Временами мы рассуждаем: а могли ли коммунисты в таком-то году прийти к успеху и построить «земшарную» социалистическую республику? Обычно мы заканчиваем эту тему выводами, что условия для социализма ещё не созрели: технологии не те, народ не тот, уровень образования не тот.

При этом мы забываем, что народ, взявший власть в свои руки, может высвободить весь свой потенциал, что ускорит и социальное, и экономическое развитие.

«И никому не приходит в голову спросить себя: а не мог ли народ, встретивший революционную ситуацию, такую, которая сложилась в первую империалистскую войну, не мог ли он, под влиянием безвыходности своего положения, броситься на такую борьбу, которая хоть какие-либо шансы открывала ему на завоевание для себя не совсем обычных условий для дальнейшего роста цивилизации?»⁵³.

Споткнётся ли этот народ о препятствия, о бюрократию, обязательно ли это будет победа?

Нет, никто не гарантирует успех, но это не значит, что борьба бесполезна.

И мы видим пример целого соцлагеря, где, несмотря на колоссальный прогресс, бюрократия оказалась сильней.

Почему Октябрьская революция закончилась 1991-м годом, рассуждают уже давно. Но могли ли коммунисты изменить общество в конце 1960-х — начале 1970-х? Могли ли коммунисты построить ту самую демократию для большинства, а не для горстки угнетателей?

Кагарлицкий в новой статье приходит к тому, что главная проблема в 1970-х была в соотношении классовых сил. Люди ещё не были готовы. Теперь же кризис неолиберального капитализма очевиден, потребность в переменах всё сильнее.

Марксисты должны сделать вывод из успехов и поражений XX века.

Как писал Борис Юльевич в книге «Марксизм. Введение в социальную и политическую теорию»:

«Опыт XX века, включая несчастный эксперимент президента Альенде в Чили, показывает, что антисистемным левым вряд ли стоит ориентироваться на оптимизм позднего Маркса. <…> Там, где парламентская демократия начинает служить делу общественного преобразования, правящий класс резко теряет к ней симпатию»⁵⁴

«Современный капитализм оставляет мало шансов для реформизма. Значит, всё то, чему учит классический марксизм, снова становится актуальным»⁵⁵

Какую же альтернативу капитализму предложат марксисты? — Давай дискутировать.

Именно «дискутировать», а не кидаться помоями. Покажем, что в Восточной Европе марксисты в состоянии общаться цивилизованно, слышать друг друга и искать точки соприкосновения.

Пиши нам в комментариях, в наш аккаунт обратной связи или на почту — мы ждём твоего мнения.