Какой социализм хотят зумеры?

Рубрики: Настоящее, Политэкономия

Метки: Дискуссия о социализме, Письма

Автор: Борис Кагарлицкий*

20 октября, 2026

Содержание

Зумеры-социалисты на Западе слишком умеренны и потому ничего не добьются — Борис Кагарлицкий из колонии

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЁН, РАСПРОСТРАНЁН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ КАГАРЛИЦКИМ БОРИСОМ ЮЛЬЕВИЧЕМ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА КАГАРЛИЦКОГО БОРИСА ЮЛЬЕВИЧА.

Илон Маск обещает утопию на Марсе, где нет места рынку и конкуренции. У него это может получиться, а у общества, состоящего из самостоятельных коммун, — никогда.

Вместе с Борисом Кагарлицким разбираемся, что нужно, чтобы общество развивалось.

Поднять налоги для богатых? Да, но этого мало.

Предисловие «Спички»

В «Манифесте» Маркс и Энгельс предлагали десять мер, каждая из которых недостаточна, но вместе они ведут к переустройству общества — об этом мы писали в статье «Маркс, Энгельс и переходная программа».

Левые на Западе тоже выдвигают умеренные требования: ввести бесплатный проезд для молодёжи, открыть муниципальные магазины с дешёвыми продуктами, повысить налог для богатых на 1%.

Проблема в том, что потенциальные реформы «зумеров-социалистов» не ведут к перераспределению собственности. Их предложения нереалистичны именно потому, что недостаточно радикальны.

В новой статье Борис Кагарлицкий продолжает рассуждения об образе будущего, которые он начал в предыдущих текстах:

Борис Кагарлицкий: Потлач, зумерский социализм и проблема накопления

Помогут ли зумерам умеренные реформы?

4 июня 2026 года лондонский «Экономист» опубликовал статью «Социализм поколения Z: от Зохрана до Зака и далее. Левые в демократических странах принимают новый набор экономических идей»¹. Речь идёт о взглядах и инициативах нового поколения радикальных политиков от мэра Нью-Йорка, демократического социалиста Зохрана Мамдани² до лидера британских «Зелёных» Зака Полански³, хотя понятно, что список не должен и не может ограничиваться только этими двумя фигурами, что признаёт и «Экономист». В чём же, по мнению автора статьи, состоит программа «зумерского социализма»?

Зумеры-социалисты не предлагают «Зелёный новый курс», они куда умереннее.

Если верить лондонскому журналу, социалисты нового поколения уже не говорят о национализации предприятий, как лейбористы в 1945 году, или о «Зелёном новом курсе» (Green New Deal), как миллениалы, вошедшие в политику 10 лет назад, — хотя наиболее заметной фигурой, предлагавшей такую повестку в 2016–20 годах, был сенатор Берни Сандерс⁴, которого вообще-то к миллениалам никак не отнести.

Зумеры-социалисты предлагают перераспределить ресурсы за счёт высоких налогов для богатых.

Но суть дела, конечно, не в датах рождения и даже не в том, кто и когда поднял то или иное знамя. Как указывает «Экономист», повестка «зумерского социализма» в основном перераспределительная. Мамдани замораживает арендную плату, открывает в Нью-Йорке муниципальные продуктовые магазины — забавно, но мы требовали того же самого в Москве 1990–1993 годов, будучи группой левых депутатов Моссовета, когда ни о каких зумерах ещё не слышали.

Зак Полански в Англии тоже требует ввести контроль над арендной платой и сделать автобусы бесплатными для молодёжи. Платить за это придётся сверхбогатым гражданам. Мамдани решил ввести налог на вторую элитную недвижимость стоимостью от 5 млн долларов, то есть налог будут платить те, кто покупает объекты в городе «большого яблока» и фактически ими не пользуется. Зак Полански обещает ввести налог в 1% на состояние свыше 10 млн фунтов стерлингов и 2% свыше 1 млрд фунтов⁵.

Мамдани и Полански не предлагают радикальных реформ.

На самом деле — не слишком радикальные требования. Хотя нужно сразу уточнить: Мамдани всё-таки возглавляет не страну, а всего лишь город. Да, это очень большой и во всех отношениях очень важный — не только для Америки — город, но всё же здесь другой уровень вопросов и другой масштаб возможностей. Что касается английских «Зелёных», то их экономическая программа всё ещё находится в стадии формирования. Возглавить страну они могут только в коалиции, что, с одной стороны, ограничивает собственную политическую фантазию лидеров, а с другой, может предполагать новые варианты развития программы.

При всём том «зумеры-социалисты» говорят о расширении общественного сектора экономики. Зелёные обсуждают ренационализацию водоснабжения в Англии и заводят речь о создании муниципальных и государственных торговых сетей, которые, конкурируя с корпорациями, создавали бы условия для снижения цен на рынке.

«Зумеры-социалисты» хотят создать государственные магазины, которые бы продавали дешёвые продукты.

Естественно, «Экономист» доказывает, что предлагаемые меры не сработают. Перепуганные высокими налогами богатеи побегут из Нью-Йорка, Англии и других мест, где побеждают левые, доходы бюджета упадут, экономика остановится. Хотя как раз об очень высоких налогах речь не идёт. Ставки налогообложения, упомянутые в статье, выглядят до неприличия скромными. И это наглядно показывает, насколько далеко вправо ушла общественная повестка. В 1960–1970-е годы такие налоги рассматривались бы как исключительно низкие⁶.

Напугать публику появлением магазинов с дешёвой едой тоже не получится. Ничего утопического тут нет. В некоторых землях Австрии уже сейчас действуют региональные государственные компании, строящие и продающие жильё по ценам ниже рынка. Мало того, что это приводит к общему снижению цен для населения, но и компании эти оказываются вполне рентабельными. Обвиняя социалистов в том, что они собираются тратить деньги, которых в бюджете нет, либеральные эксперты почему-то страшно обижаются, когда государство само начинает зарабатывать средства на свои программы и особенно когда получается, что компании общественного сектора оказываются по рыночным критериям вполне эффективными.

В Австрии уже есть госкомпании, которые строят и продают жильё по ценам ниже рынка.

Правильно рассчитанные налоговые ставки, не создавая критического дискомфорта для состоятельных граждан и компаний, не только позволяют пополнить бюджет, но и стимулируют более рациональное — с точки зрения общественных интересов — поведение, поощряя не накопление средств с помощью спекуляции, а вложения в производство, благотворительность и другие сферы.

Проблема вовсе не в радикализме или утопичности предлагаемых мер, а в том, что они не разрешают накопившихся противоречий неолиберального капитализма и могут оказаться недостаточными даже для того, чтобы смягчать остроту проблем, на которые жалуются люди.

Проблема умеренных мер «зумеров-социалистов» в том, что они не разрешают противоречий неолиберализма.

На протяжении своей истории капитализм неоднократно менялся. В большинстве случаев эти изменения были связаны с технологическими революциями, преобразовавшими производство и средства коммуникации. Новые возможности, возникшие в экономике, однако, оживляли систему и придавали ей новый динамизм не сами по себе, а через изменение социальных, управленческих практик, режима собственности и так далее. Маркс описал это в виде противоречия между производительными силами и производственными отношениями.

Сегодня мы видим, как у нас на глазах технологическая революция формирует новые производительные силы, но капитализм меняться не хочет. Консервативная политика элит не только не позволяет в полной мере использовать новые технологии на пользу обществу, но даже превращает их в источник проблем.

Новые технологии не улучшают жизнь общества, а создают новые проблемы.

Беда в том, что неолиберализм не может реформировать свои практики, не отменяя самого себя. В течение ХХ века изменение и модернизация капитализма происходили за счёт частичного внедрения посткапиталистических — социалистических — практик, в значительной мере смягчивших самое главное системное противоречие: между общественным характером производства и частным характером присвоения.

Постепенная трансформация системы создавала у умеренных левых надежду, что качественного изменения общества можно достичь без радикальных действий, политических потрясений и революций, эволюционным путём. Однако неолиберализм по самой своей сути представляет собой политику, направленную на то, чтобы пресечь подобную эволюцию, и, более того, обратить её вспять.

В XX веке капитализм смягчил эксплуатацию за счёт постепенного внедрения социалистических практик.

Задача неолиберализма — обратить процесс вспять.

Во многом такая политика оказалась успешной для правящего класса. В плане идеологическом, как и в плане формальных отношений собственности и принципов управления, мы откатились назад, если не в XIX век, то по крайней мере на сто лет назад. При этом неолиберализм не тождественен классическому либерализму позапрошлого века, он имеет дело с иными ресурсами и проблемами, использует иные технические средства. Именно поэтому система и не работает так, как предполагают идеологи.

Изменившееся и продолжающее меняться общество не соответствует требованиям и представлениям элит. На это, кстати, сетуют и авторы «Экономиста», указывающие, что фондовые рынки растут, статистические показатели улучшаются, даже безработица остаётся весьма низкой, а люди всё равно несчастливы. Хуже того — растёт недовольство и протест. Увы, показатели эффективности, отражающие успехи господствующего класса, не имеют никакого отношения к повседневному опыту миллионов людей и никак не отражают их интересы.

Зумерский социализм предлагает ответить на растущий конфликт перераспределительными мерами в духе 1960-х годов, отыграв назад часть неолиберальных контрреформ. Но хватит ли этого?

Противоречия неолиберализма усиливаются. Зумеры-социалисты предлагают ответ: перераспределить ресурсы.

Поможет ли это?

Децентрализованное общество и его развитие

В книге «Годы теории» Фредрик Джеймисон⁷, объясняя социальные отношения традиционного племенного общества, которые изучал, в частности, Леви-Стросс⁸, рассказывает про потлач — обычай, существовавший у индейцев Северо-Западного побережья Северной Америки. Суть его в том, что богач, накопивший большое количество различных ресурсов, просто сжигал их на глазах у всего племени. Это резко повышало его статус. И в самом деле: я крут, если смог приобрести столько всякого добра, но если я могу просто взять и сжечь всё это, значит, я вдвойне крут. Деньги, которые тоже сжигались, и материальные ценности обмениваются на престиж.

Потлач — обычай индейцев, когда богач сжигал то, что накопил. Взамен он получал уважение племени.

Порой кажется, что всевозможные торжества, пышные празднества и дорогостоящие форумы, которые российские чиновники организуют на фоне экономического кризиса, — это тоже своего рода потлач, с той лишь разницей, что сжигают они не избыточные ресурсы, а необходимые, и не свои, а чужие, точнее — наши. Понятно, что концентрация средств в руках элиты легко может привести к иррациональному и безответственному поведению, и тут не так важно, является ли эта элита частнособственнической, бюрократической или племенной.

В традиционном обществе потлач всё же не был столь уж абсурден, ведь было решительно непонятно, что делать с накопленными излишками. Столкновение с рынком, если оно оканчивалось сравнительно удачно, позволяло приобретать и накапливать, но традиционные хозяйственные отношения, царившие в племени, не позволяли инвестировать. Вполне логично поэтому, что в 1880-е годы канадское правительство запретило потлач. В противном случае у индейских общин, постепенно интегрирующихся в современный буржуазный мир, не было бы ресурсов для роста и развития.

И вот тут мы и сталкиваемся с вопросом, являющимся ключевым для марксистского социализма. Дело не в том, чтобы обеспечить «более справедливое» распределение ресурсов между членами, группами и классами общества, а в том, чтобы накапливаемые ресурсы начать использовать на общее благо всего общества — или по крайней мере большей его части.

Ключевой вопрос для марксистов — как использовать накопленные ресурсы на благо всего общества, а не отдельных групп.

К несчастью, нынешние левые утопии, рисующие привлекательную картину децентрализованного общества, позволяющего своим членам спокойно существовать, не сталкиваясь с постоянным давлением рынка и не отчуждая свой труд и личность в интересах капитала, обходят стороной вопрос о накоплении и перераспределении ресурсов. В этом плане мы не увидим большой разницы между образами «желаемого будущего», которые найдём, например, в книге анархиста Кевина Карсона «Железный кулак и тупость институций»⁹ и в «Технофеодализме» Яниса Варуфакиса¹⁰, теоретическая традиция которого восходит к марксизму, отчасти даже в той версии, которая была принята в коммунистических партиях Восточного блока. Самоуправляющиеся коллективы и общины, живущие в мире постиндустриальных технологий, вполне могут осуществлять горизонтальную координацию, но как они будут решать вопросы развития? Или нам стоит раз и навсегда замкнуться в некоем прекрасном и неизменном настоящем? Даже если бы такой выход был желателен, он нереален.

Самоуправляемые общины могут координировать усилия, но они не могут обеспечить развитие для всего общества из-за своей децентрализации.

Призывая ограничить экономический рост ради сохранения планеты и предотвращения экологической катастрофы, мы забываем, что рост и развитие производства нам необходимы не в последнюю очередь именно для того, чтобы исправить уже накопившиеся катастрофические последствия предшествующей хозяйственной деятельности человечества. Недостаточно просто сокращать загрязнение, надо восстанавливать разрушенное. А это тоже требует средств.

Мало сократить загрязнение, нужно ещё восстановить экологию.

Концентрация и перераспределение ресурсов необходимы не ради выравнивания диспропорций или «более справедливого» доступа всех к благам жизни — хотя это, конечно, желательно, — а ради прогресса человечества. Нужно тратить ресурсы — не только финансовые — на сохранение окружающей среды, развитие науки, продление жизни людей, борьбу с болезнями, на культуру и искусство. Всё это далеко не обязательно входит в круг непосредственных интересов самоуправляемых общин или отдельных свободных граждан обновлённого посткапиталистического общества. И возможности для всего этого есть, нужны структуры и отношения, позволяющие их реализовать.

Концентрация и перераспределение ресурсов необходимы для прогресса всего человечества.

В конечном счёте основанием для формирования радикальных взглядов — порой бессознательных, — на котором вырастает зумерский социализм, является очередная технологическая революция, позволяющая и даже требующая обеспечить массовое бесплатное копирование программ и данных, свободный обмен информацией, не ограниченный рыночными отношениями и логикой частной собственности.

Новая технологическая революция требует бесплатного копирования данных и свободного обмена информацией.

Очередной виток информационной революции позволяет снова поставить вопрос о планировании и границах его эффективности, которые теоретически расширяются. Вместе с ним — и гораздо более принципиальный вопрос о соединении общественной децентрализации с накоплением и распределением средств для развития. Этот вопрос не является чисто техническим и не может быть решён, если мы не затронем проблемы власти и собственности.

Ресурсы: неравномерные и неравнозначные

Дело не только в том, что капитализм меняется, порождая новые технологии и возможности, но и в том, что вместе с ними появляются новые противоречия, требующие новых решений. Стремительный рост так называемых «нематериальных инвестиций» — средств, вложенных в знания, исследования, а порой и просто в людей, — порождает ситуацию, когда для капитала уже недостаточно привычной эксплуатации наёмного труда. Капитал начинает извлекать доход из манипуляции потребительским поведением, творческими способностями индивидов и просто из самой среды, создаваемой новыми технологиями.

Капитал извлекает доход не только из труда, но ещё из манипуляции поведением потребителей.

Эта ситуация весьма неустойчива, а главное — не похожа на то, что мы имели в случае с традиционными рынками. Изменяется как потребитель, так и работник-производитель, выдвигающий порой совершенно новые требования. Именно этот новый работник становится одной из опор «зумерского социализма».

Стремительно меняющийся рынок труда порождает пролетаризацию специальностей, ранее являвшихся привилегированными. Сочетание новой специфики труда с новыми формами эксплуатации заставляет размышлять и о новых формах социализации экономики.

Изменилась специфика труда и формы его эксплуатации. Значит, возможны новые формы социализации экономики.

Искусственный интеллект, как и IT в целом, бурно развивается за счёт того, что корпорации выкладывают в открытый доступ инструменты и архитектуру своих продуктов. Значительная часть программного обеспечения вообще пишется совместно в консорциумах и на платформе GitHub. В последнем случае среди разработчиков могут быть и энтузиасты, но большинство — представители IT-гигантов. Есть отдельные компании, как NVidia, которые пытаются монополизировать свои наработки, но такие закрытые технологии развиваются куда медленнее.

С нейросетями ситуация схожая: многие компании публикуют свои модели¹¹. Это значит, что любой может собрать подходящий компьютер и сам обучить нейросеть дома. Корпорации тоже могут изучить архитектуру опубликованных моделей и на этой основе сделать свои версии.

Корпорации часто совместно разрабатывают программное обеспечение и пользуются решениями друг друга бесплатно.

Если мы говорим про развитие нейросетей в коммерческих целях, а не для личного пользования, то проблемы две — авторское право на книги и статьи, на которых обучаются нейросети, и цена разработки. Один Сбербанк инвестировал 600 млрд рублей в создание и развитие своей нейросети — Гигачата¹².

Стихийное накопление ресурсов и знаний происходит, таким образом, вне рыночной среды. Эти ресурсы и знания используются преимущественно корпорациями в интересах своей прибыли — в полном соответствии с формулировкой Карла Маркса¹³.

Корпорации создают новый продукт, бесплатно используя наработки друг друга, либо вообще совместно разрабатывая продукт. И здесь возникает проблема, для решения которой перераспределительных мер недостаточно. Нужно общественное накопление ресурсов и планирование их использования.

Стихийное накопление ресурсов происходит вне рыночной среды, но оно контролируется корпорациями.

Глобальный характер технологий и контролирующих их корпораций порождает ещё одну проблему. Парадоксальным образом никогда прежде необходимость обобществления не была так очевидна и остра, но в то же время ясно и то, что привычные формы национализации тут не сработают.

Янис Варуфакис называет ресурс IT-гигантов «облачным капиталом»; его вряд ли можно просто передать в собственность государства, да и вряд ли такое решение будет одобрено обществом. К тому же «облачный капитал» трансграничен и поставить его под контроль какого-либо одного государства вряд ли получится. Это показали и неуклюжие попытки российской власти. Если нечто подобное и удалось бы, например, правительству США, то это было бы крайне несправедливо по отношению к другим странам.

Нельзя просто передать IT-гигантов в собственность государства. Без общественного контроля они не будут работать в интересах общества.

Про общественный контроль уже начинают говорить не только специалисты, но даже некоторые предприниматели. Меры по обобществлению облачного капитала могут включать в себя передачу полномочий пользователям и разработчикам, отмену коммерческой тайны, замену режима интеллектуальной собственности неотчуждаемым личным авторским правом, перевод всего программного обеспечения на Open Source¹⁴, а в перспективе создание какого-то международного объединения, занимающегося развитием глобальных технологий.

Отменить коммерческую тайну и перевести все разработки на Open source — первые шаги к обобществлению IT-гигантов.

Если немного пофантазировать: почему наши амбиции ограничиваются масштабами одной отдельно взятой планеты? Любопытно, что триллионер Илон Маск, обещая нам освоение Марса, ни слова не упоминает про существование рыночных отношений внутри и вокруг описываемой им инопланетной колонии. Оно и понятно. При дефиците ресурсов и централизованном снабжении всеми средствами существования колония, по крайней мере на первых порах, не сможет наладить выгодный товарообмен не только с Землёй, но и внутри себя.

В марсианской колонии всё строится на единой организационной и технической платформе, где работает не частная собственность и конкуренция, а централизация. Другое дело, что в проекте Маска эту централизацию обеспечивает одна конкретная частная корпорация — его собственная. Это придаёт утопии Маска слегка тоталитарный привкус.

Гипотетическая колония Маска на Марсе будет управляться централизованно без частной конкуренции.

Разумеется, моих скромных познаний недостаточно, чтобы прогнозировать, когда и как осуществится колонизация Марса и произойдёт ли это вообще. Но в любом случае, если до такого дойдёт, то это уже будет делом всего человечества и мобилизовать ресурсы придётся в масштабах всей Земли. А следовательно, и управлять процессом надо будет демократически, с учётом не только научных и технических возможностей или далёких перспектив, но и объединяющих нас ценностей.

Пример воображаемой марсианской колонии показывает нам, что развитие технологий и открывающиеся вместе с этим возможности одновременно не только требуют формирования новых отношений, не укладывающихся в привычные рыночные схемы, но и ставят новые вопросы, для решения которых необходимы структуры демократического планирования, критерии которого просто не могут быть сведены к узко понимаемой экономической выгоде. И вот тут-то мы возвращаемся к нашему старому оппоненту Фридриху фон Хайеку с его рассуждениями о «распределённом знании»¹⁵.

Развитие технологий требует новых общественных отношений и ставит новые вопросы.

Решить их можно только через централизованное демократическое планирование.

Для прогресса человечества критерии этого планирования должны выходить за рамки узкой экономической выгоды.

Доказывая невозможность эффективного планирования ссылками на то, что «знание распределено между многими», Хайек весьма успешно увёл дискуссию от обсуждения содержательных вопросов, и прежде всего — вопроса о целях, задачах и смысле планирования.

Хайек увёл дискуссию от содержательных вопросов.

Уже в XX веке противники австрийского мыслителя доказывали, что развитие компьютерных технологий позволит своевременно всю нужную информацию собрать и оперативно обработать, что сегодня уже становится очевидным фактом. При этом они не задавались вопросом, какая информация и в каких объёмах нам вообще нужна. И что в конечном счёте следует считать «знанием» — ведь тут речь идёт не только о сборе и обработке данных, но и об их осмыслении.

Хайек считал, что раз знания распределены между разными людьми, то невозможно и централизованно управлять экономикой.

Аргумент Хайека может быть применён против рыночной экономики практически так же, если не более убедительно, как и против планирования. Дело же не в том, что знание распределено, а в том, что оно распределено, как и другие ресурсы, неравномерно.

Знания, как и все ресурсы, распределены неравномерно, поэтому аргумент Хайека против плана можно применить и к рынку.

Ресурсы вообще неравноценны, а уж тем более это относится к ресурсам информационным и интеллектуальным. Каждый цикл рыночного воспроизводства способствует усилению неравномерности и росту диспропорций за счёт накопления и концентрации ресурсов у тех, кто изначально контролировал их в большем объёме¹⁶. Причём контроль над знанием означает не только преимущество тех, кто добился господствующих позиций, но и ограничения потенциальных возможностей всех остальных. Именно поэтому знание должно быть всеобщим и общедоступным.

Тот, кто контролирует знания, имеет преимущество и ограничивает возможности остальных.

Знание должно быть общедоступным.

Сторонники «свободного рынка» обычно сравнивают экономические отношения с «игрой», в которой, конечно, кто-то побеждает, а кто-то проигрывает. Но принципиальное отличие рынка от игры состоит в том, что в реальном спорте счёт после каждой игры обнуляется и соревнование начинается сначала, формально на равных условиях. Что было бы, если бы игровой счёт раз от разу накапливался? Какой был бы смысл, например, в футбольном матче, если бы команды начинали его, уже имея счёт 50:0? А ведь именно так построено «свободное» рыночное соревнование.

Парадоксальным образом даже при сохранении рыночных отношений перераспределительные меры необходимы, чтобы эти отношения работали. Точнее, чтобы они работали так, как обещает либеральная теория. Однако этим проблема не исчерпывается.

Без перераспределения ресурсов рынок не работает.

Возвращаясь к вопросу о знании, надо всё же выяснить, а что нам, собственно, нужно знать? Дело в том, что для практической деятельности людей полное или абсолютное знание вовсе не необходимо. Требуется лишь достаточное знание, позволяющее принимать работающие решения.

Чтобы принимать решения, не требуется «полного» знания, нужно «достаточное».

Не нужно было знать всё о космосе, чтобы запустить первый спутник в 1957 году или отправить Юрия Гагарина на околоземную орбиту в 1961 году. И дело не только в том, что руководители советской космической программы, как и их американские соперники, уже знали достаточно для достижения практических результатов, но и в том, что именно эта практика позволила узнать и понять намного больше. Знание не существует абстрактно и не является просто пассивным запасом сведений, оно неотделимо от деятельности.

Распределённость знания предполагает существование разных уровней принятия решений и согласования интересов. В конце концов, беда советского планирования 1970-х годов состояла не в том, что руководители центральных органов знали слишком мало. Наоборот, в известном смысле они знали слишком много!

Беда советского планирования — избыток информации.

Избыточная информация, неуклонно поступая в плановые органы и накапливаясь там, превращалась в шум, перегружала систему. Это напоминает сцену из фильма «Брюс всемогущий», когда герой, вынужденный временно замещать ушедшего в отпуск бога, начинает одновременно слышать молитвы всех людей мира. Подозреваю, что в таком же положении оказываются и руководители крупнейших частных корпораций, пытающиеся укрепить контроль над своими подчинёнными за счёт избыточной централизации.

Напрашивается вывод — рациональная многоуровневая система планирования необходима как раз для перераспределения и децентрализации ресурсов.

Централизованное планирование нужно для децентрализации и перераспределения ресурсов.

«Идеальный шторм» неолиберализма

Вернёмся, однако, к зумерскому социализму. Легко заметить, что сами по себе призывы к перераспределению доходов и благ ничуть не противоречат экономической логике — разумеется, если не понимать под ней накопление избыточного капитала немногочисленными миллиардерами и несколькими триллионерами. Просто такой подход не даёт нам ответа на стратегический вопрос о перспективах и задачах развития.

Если рассматривать требования нового поколения левых политиков на Западе как завершённую программу, то, конечно, её придётся признать утопической, но не потому, что предлагаемые меры не сработают, а потому, что они будут недостаточными. По сути мы имеем дело с переходной программой, которая неминуемо в случае реализации поставит новые вопросы и потребует новых, более радикальных решений.

Требования новых левых политиков на Западе не сработают, потому что они слишком умеренны и потому недостаточны.

Описывая ситуацию революционного кризиса, Фредрик Джеймисон¹⁷ вспомнил фильм «Идеальный шторм» с Джорджем Клуни: возможные неприятности случаются разом.

«С одной проблемой ещё можно справиться. Но “идеальный шторм” — это когда все проблемы сходятся вместе, заявляя о себе одновременно; возникает уникальное стечение обстоятельств, некоторые из которых случайны, а другие можно было предвидеть». Когда все противоречия «собираются вместе в “идеальном шторме”, тогда и происходит революция. Вот почему революции случаются так редко»¹⁸.

Когда все противоречия собираются вместе в «идеальном шторме», тогда и происходит революция.

Накладываясь и влияя друг на друга, кризисные процессы имеют тенденцию синхронизироваться. В самом соединении политических, экономических и психологических напряжений нет ничего уникального и исключительного. Но принципиально уникальными в каждом случае становятся решения, которые принимают люди. Станет ли очередной «идеальный шторм» началом новой эпохи или отбросит нас назад, просто разрушив предшествующие достижения, как отчасти уже случилось во время Великой рецессии 2009–2011 годов?

Кризис неолиберализма, не нашедший позитивного разрешения в первые годы XXI века, возвращается в новой форме, ещё более острой, хотя на сей раз первостепенное значение приобретают не экономические неурядицы, а политические и культурные противоречия, обострившиеся до предела именно потому, что в предшествующую фазу развития не было найдено содержательное экономическое решение.

Кризис неолиберализма возвращается вновь и вновь, потому что не устранены его причины.

Теоретически, несмотря на бурный рост крайне правых сил, левые в разных концах мира тоже могут получить свой исторический шанс. Время требует радикализма и ответственности.

Мы не можем просто закрыть глаза на основные вопросы развития и ограничиться лишь перераспределительными мерами. Придётся затрагивать тему производственных отношений, собственности, управления. Без ориентации на общественное накопление перераспределительные меры быстро исчерпают себя. Нужно просто иметь смелость быть последовательными. Именно так совершались все великие преобразования в истории.

Нужно иметь смелость быть последовательными.

Перераспределения ресурсов недостаточно для выхода из тупика неолиберализма. Требуются изменения в управлении экономикой, контроле за ней и в отношениях собственности.

Радикалы на распутье

Явная осторожность и умеренность политиков-зумеров оказываются в противоречии не только с остротой накопившихся проблем, но и с радикальным настроением их сторонников — благодаря чему и стали возможны их успехи.

Достаточно посмотреть на стремительный рост организации «Демократические социалисты Америки»¹⁹, продвинувшей Мамдани на пост мэра Нью-Йорка²⁰. У ДСА достаточно длительная история, восходящая ещё к движению «новых левых» и антивоенным протестам в США 1970-х годов. На протяжении всего этого времени демократические социалисты оставались лишь небольшой группой на левом фланге официальной Демократической партии. Они уступали по численности и заметности даже другим американским радикальным организациям. Разница состояла в том, что идеологи и политики ДСА не оставляли попыток пробиться в мейнстрим, тогда как других левых вполне устраивало их маргинальное положение, которое отчасти компенсировалось их растущим интеллектуальным влиянием.

Демократические социалисты Америки изначально хотели пробиться в мейнстрим, пока остальные левые были маргиналами.

Ситуация изменилась в 2016 году благодаря президентской кампании Берни Сандерса, неожиданно показавшей, что открытый социалист с радикальной программой может в Америке набирать миллионы голосов и выигрывать праймериз. Аппарат Демпартии смог отчаянными усилиями и, судя по всему, фальсификациями остановить Сандерса в 2016 году. Своей последующей капитуляцией перед либеральным истеблишментом Берни Сандерс в значительной мере свёл на нет плоды собственного успеха, невольно толкнув изрядную часть американского рабочего класса в объятия Дональда Трампа²¹.

Берни Сандерс капитулировал перед истеблишментом Демпартии и тем самым толкнул часть разочарованных рабочих к Дональду Трампу.

Идеологический перелом всё равно состоялся, дав возможность новому поколению левых политиков взять инициативу в свои руки. Разгромное поражение Демпартии в 2024 году²² деморализовало её истеблишмент, дезорганизовало аппарат и дало возможность левым совершить прорыв на праймериз, выдвигая своих кандидатов.

Демократы проиграли президентские выборы 2024 года.

Демократические социалисты Америки воспользовались ситуацией, чтобы продвинуть своих кандидатов.

ДСА превратилась в организационный инструмент, обеспечивший левым электоральные успехи, ещё недавно казавшиеся немыслимыми. Организация, составлявшая не более 7 тысяч человек, выросла до 120 тысяч, а после победы Мамдани в Нью-Йорке и ряда других успешных кампаний эхо этих событий разнеслось по всему миру.

«Эффектом Мамдани» объясняют, например, победу на выборах в Берлине Левой партии (die Linke)²³. Их список возглавила этническая турчанка Элиф Эральп²⁴. Однако дело вовсе не в азиатском происхождении Мамдани или Эральп и тем более не в поддержке их избирателями иммигрантами, а в том, что они воплощают новый образ лидера, качественно непохожего на представителей привычной политической элиты, в том числе и левой.

Мамдани и Эральп непохожи на других представителей политической элиты. Этим они привлекают избирателей.

В обществе происходит поляризация — параллельно с успехами радикальных левых растёт, опережая их, и влияние крайне правых. И в этой ситуации стремление доказать свою умеренность вряд ли пойдёт на пользу новому поколению социалистов. Другое дело, что нужны не радикальные лозунги, а радикальные практические предложения, осуществимость которых будет убедительным аргументом именно для тех, кто хочет порвать с прежними правилами и условиями жизни.

Это, конечно, общая задача, решать которую предстоит далеко не только зумерам. Как я уже писал раньше, нам предстоит не только воображать будущее, но и творить его. А для этого нужны не только прекрасные идеалы, но и практическое воображение.

Лозунг парижского мая 1968 года сегодня приобретает новый смысл: воображение — к власти!

Нам предстоит не только воображать будущее, но и творить его.

Для этого нужны не только идеалы, но и понимание, как менять общество.

Послесловие «Спички»

Люди устали от либерального истеблишмента и его политики урезания социальных расходов. Этим пользуются правые и привлекают аудиторию радикализмом.

Вопрос «Как купить квартиру, если зарплата не растёт?» волнует людей по всему миру. Тут правые дают простой ответ: «Во всём виноваты мигранты! Они украли твоё рабочее место и твоё будущее. Выгоним их и жизнь наладится». Левым тоже есть что ответить: там, где они выходят с собственной программой, они получают поддержку. Но бесплатный общественный транспорт и регулирование аренды проблему не решат.

Правые привлекают радикализмом, а левые пытаются казаться умеренными, из-за чего привлекают меньше сторонников.

Дело в том, что из кризиса неолиберализма нельзя выйти через умеренные реформы. Нужно кардинально изменить саму логику экономической системы. Здесь свою позицию высказывают ортодоксальные коммунисты: «Национализируем заводы, банки и IT-гигантов!»

Борис Юльевич верно заметил, что нельзя просто взять и сделать Google и Amazon государственными. Этого будет мало. Без общественного контроля корпорации не будут работать на благо большинства.

Без общественного контроля госкорпорации не будут работать на благо общества.

Задача левых не в том, чтобы прятаться за радикальными лозунгами, а в том, чтобы предлагать, как именно изменить общество. Тогда левые перестанут быть маргиналами в хвосте либералов и смогут сами задавать тон общественной дискуссии.

Левым пора перестать следовать за либеральной повесткой и самим задавать тон дискуссии. Нужны не радикальные лозунги, а конкретные предложения, как решить проблемы общества.