Дэвид Харви о научных контрреволюциях

Предисловие от редакции

В 1973-м году американский академический марксист Дэвид Харви написал книгу «Социальная справедливость и город». Противоречивая и путанная, она составлена из разрозненных статей и докладов, из которых видно, как Дэвид постепенно дрейфовал влево, отходил от мягких либеральных формулировок, всё настойчивее цитировал Маркса и говорил о классовой борьбе. Занявшись урбанистикой, Харви вынужден был работать с молодой дисциплиной на стыке десятка наук. Поэтому в книжке он скачет от марксовой теории земельной ренты и проблем американских гетто до вопросов общефилософских. Вот и выходит, что «…город» — лоскутное одеяло идей, каждая из которых интересна в отдельности.

Здесь мы даём один из этих лоскутков — два отрывка из четвёртой главы. Здесь Харви критикует концепцию научных парадигм Томаса Куна, американского философа и историка науки. Харви дополняет концепцию и пытается вписать её в марксистскую теорию. Среди марксистов встречается часто однобокое пренебрежение идеями Куна. Харви подаёт хороший пример: он ищет элементы истины в теории, с которой сам не согласен, спасает рациональные зёрна из плена вредных искажений. К этому тексту, как и к любому другому, относитесь критически — никто не заставляет вас соглашаться с каждым словом. Но мимо не проходите: Харви показывает, как общественная практика и классовая борьба формирует научные парадигмы, показывает, что контрреволюции бывают не только в обществе, но и в науке, и объясняет, почему среди гуманитариев нет такого согласия, как среди естественников. 

Революции и контрреволюции в науке

Как и зачем нам совершать революцию в географической мысли? Чтобы разобраться в этом вопросе, стоит обратиться к истории возникновения идеи революций и контрреволюций в различных направлениях научной мысли. Кун предлагает интересный анализ этого феномена на примере естественных наук (Кун, 1977). Он предполагает, что большая часть научной деятельности представляет собой то, что он называет нормальной наукой. Это относится к исследованиям в рамках определенной парадигмы (под парадигмой понимается набор концепций, категорий, взаимосвязей и методов, которые научное сообщество в определённый момент времени воспринимает как данность). В практике нормальной науки возникают некоторые аномалии — наблюдения или парадоксы, которые не могут быть объяснены в рамках принятой на данный момент парадигмы. Внимание всё больше концентрируется на этих аномалиях до тех пор, пока наука не впадает в период кризиса, во время которого предпринимаются теоретические попытки разрешить проблемы, вызванные аномалиями. В результате этих попыток возникают новые концепции, категории, взаимосвязи и методы, которые удачно разрешают существующие дилеммы и сохраняют ценные элементы старой парадигмы. Таким образом, рождается новая парадигма, создающая условия для нового периода нормальной научной деятельности.

Схема Куна уязвима для критики по нескольким основаниям. Я Кратко обсужу здесь две проблемы. Во-первых, не даётся объяснения того, как аномалии возникают и как, возникнув, они вызывают кризис. На это можно ответить предложением различать значимые и незначимые аномалии. Например, много лет считалось, что орбита Меркурия не подтверждает расчёты Ньютона, но эта аномалия не заставляла нас отказываться от использования ньютоновско системы в повседневной жизни. Если, например, определённые аномалии возникают при строительстве моста, они, несомненно, будут восприняты как весьма значимые. Поэтому ньютоновская парадигма оставалась удовлетворительной и непоколебимой до тех пор, пока что-то действительно значимое для практической жизни и имеющее к ней непосредственное отношение не перестало вписываться в ньютоновскую систему. Во-вторых, есть вопрос, на который Кун так и не ответил в полной мере, касающийся того, как же новая парадигма принимается и утверждается. Кун признаёт, что принятие парадигмы — это скачок веры. Вопрос, однако же, в том, каковы основания для такого скачка. Лежащая в основе анализа Куна движущая сила не определена явным образом. Эта движущая сила представляет собой основополагающую веру в добродетели контроля и управления природой. Очевидно, что скачок веры основывается на уверенности, что новая система позволит увеличить масштабы манипуляции и контроля над некоторыми аспектами природы. Какими? Вероятно, это опять же будут аспекты, важные для повседневной деятельности и повседневной жизни в определённый момент истории.

Основная критика Куна, на что указывают и эти два случая, сводится к тому, что он абстрагирует научное знание от его материалистической базы. Кун предлагает идеалистическую интерпретацию научного прогресса, хотя понятно, что научная мысль основательно погружена в материальную деятельность. 

Материалистическая основа развития научного знания исследовалась Берналом (Веrnal|, 1971). Материальная деятельность включает управление природой в интересах человека, и научное знание не может быть проинтерпретировано независимо от этого общего направления. Однако здесь мы вынуждены добавить ещё одну перспективу, потому что “интересы человека” могут быть проинтерпретированы совершенно по-разному в зависимости от того, о какой части общества идёт речь. Бернал указывает, что наука на Западе была до недавнего времени уделом среднего класса, и даже в последние годы, при усилении так называемой «меритократии», учёный в течение своей карьеры склоняется к образу жизни и мысли среднего класса. Поэтому мы можем ожидать, что естественные науки неявно содержат в себе желание управления и контроля тех аспектов природы, которые актуальны для среднего класса. Но ещё более важно, что научная деятельность подчиняется через патронаж и финансирование исследований особым интересам тех, кто контролирует средства производства. Этот альянс промышленности и правительства ощутимо направляет научную деятельность. Соответственно, «манипуляция и контроль» означает манипуляцию и контроль в интересах определённых групп в обществе (а именно промышленного и финансового лобби вместе со средним классом), а не интересов общества в целом (см.: Bernal, т. 97). Теперь мы можем лучше понять общее направление научного прогресса, совершающегося путем регулярных научных революций, которые так наглядно описал Кун.

Часто задаются вопросом, можно ли применить анализ Куна и к социальным дисциплинам. Кажется, Кун рассматривал социальные науки как «донаучные» в том смысле, что ни одна социальная наука не создала такого набора общепринятых концепций, категорий, взаимосвязей и методов, которые сформировали бы парадигму. Такой взгляд на социальные науки как на донаучные на самом деле достаточно распространён среди философов науки (см.: Кун, 1977, с. 62). Однако краткий обзор истории мысли в социальных науках показывает, что революции всё же происходили и что они обладали многими из характеристик, отмеченных Куном для естественных наук. Не вызывает сомнения, что Адам Смит сформулировал парадигмальные основы экономической мысли, на которых строил свои размышления Рикардо. В наше время Кейнс смог сделать нечто сравнимое по значимости с теорией Смита, предложив парадигму, которая доминирует в западной экономической мысли до сих пор. Джонсон (Johnson, 1971) исследует такие революции мысли в экономической сфере. Его анализ во многом вторит анализу Куна, предлагая, однако, несколько новых идей. Джонсон утверждает, что в основе кейнсианской революции был кризис, вызванный неспособностью докейнсианских экономистов решить наиболее тягостную и значимую проблему 1930-х годов — проблему безработицы. Таким образом, безработица стала значимой аномалией. Джонсон пишет: «До настоящего времени наиболее благоприятным обстоятельством для быстрого продвижения новой и революционной теории является существование утвердившейся ортодоксии, очевидным образом расходящейся с самыми существенными фактами реальности и при этом настолько уверенной в своей интеллектуальной мощи, чтобы пытаться объяснить эти факты, выставляя таким образом свою некомпетентность на посмешище». Таким образом, объективная социальная реальность исторического времени одерживает верх над конвенциональной мудростью и проявляет её слабые стороны.

«В этой ситуации общего замешательства и очевидного несоответствия ортодоксальной экономики реальным проблемам открылось пространство для новой теории, предлагавшей убедительное объяснение природы проблем и варианты управленческих решений, основывавшихся на этом объяснении».

Пока всё очень похоже на размышления Куна. Но потом Джонсон добавляет новые рассуждения, некоторые из которых на самом деле взяты из самой социологии науки. Он утверждает, что ищущая признания теория должна обладать пятью характеристиками: «Во-первых, она должна подвергать критике основные утверждения консервативной ортодоксии… с использованием нового, но соответствующего академическим стандартам анализа, который опровергает эти утверждения. …Во-вторых, теория должна производить впечатление новизны, но при этом включать в себя как можно больше общепринятых или по крайней мере не вызывающих острых споров элементов из существующей ортодоксальной теории. Здесь очень полезно дать старым концепциям новые и сбивающие с толку названия, а также подчеркнуть значимость аналитических шагов, которые до этого воспринимались как банальные. …В-третьих, новая теория должна представлять определённую трудность для понимания… чтобы маститые учёные посчитали её достаточно мудрёной и не стоящей траты сил на внимательное изучение периферических теоретических вопросов, избегая таким образом опасности превратить себя в мишень для критики и уступая место своим младшим и более любознательным коллегам. В то же время новая теория должна казаться достаточно сложной, чтобы вызвать интеллектуальный интерес молодых учёных и студентов, но при этом на самом деле быть достаточно простой, чтобы они смогли вполне овладеть ею, приложив некоторые интеллектуальные усилия. …В-четвертых, новая теория должна предлагать более талантливым и менее оппортунистически настроенным учёным новую методологию, более привлекательную, чем нынешняя. …Наконец, [она должна указывать на] важную эмпирическую связь, которую необходимо замерить».

История географической мысли в последние десять лет в точности подпадает под этот анализ. Старая школа географии концентрировалась на качественном и уникальном. Это очевидным образом вступило в противоречие с общим интересом в социальных науках к средствам социальной манипуляции и контроля, требующим количественных измерений и описания целостностей. Не приходится сомневаться в том, что в процессе перехода старые концепции приобрели новые и необычные названия и что вполне банальные предпосылки подверглись строгому аналитическому разбору. Более того, нельзя не признать, что так называемая количественная революция дала возможность пригвоздить к позорному столбу патриархов географии, в частности когда они отважились высказаться относительно набирающей обороты новой теории. Определённо, количественный подход представлял собой вызов достаточной сложности и открывал перспективы новых методологий, многие из которых были вполне продуктивны, приводя к реальным аналитическим прорывам. Наконец, новые объекты для измерений были в изобилии; обратная зависимость частоты контактов от расстояний, пороговые значения, радиус реализации услуг и товаров, построение пространственных моделей стали для географов, несомненно, четырьмя совершенно новыми эмпирическими темами, которым они могли посвятить долгие годы исследований. Движение за количественные исследования, таким образом, может быть проинтерпретировано и как вызов со стороны новых идей, на который надо было отвечать, и как достаточно приземлённая борьба за власть и статус внутри дисциплинарного сообщества, а также как ответ на внешнее давление, подталкивающее к поиску средств управления и контроля, что может быть в широком смысле определено как «поле планирования». На случай, если кто-то сочтёт это бросанием камней в огород определённой группы, я скажу, что все мы были вовлечены в этот процесс и что не было и нет иного пути, позволяющего нам избежать такого вовлечения.

Джонсон также вводит в свой анализ понятие «контрреволюция». Здесь его мысль не очень продуктивна, поскольку он определённо имеет претензии к монетаристам, которых определяет в контрреволюционеры, несмотря на то что существенная аномалия (комбинация инфляции и безработицы) остаётся актуальным вызовом и для кейнсианской ортодоксии. Но есть в этом понятии кое-что важное, требующее дополнительного анализа. Интуиция подталкивает нас к размышлению о движении идей в социальных науках как о развитии, состоящем из революций и контрреволюции, в отличие от естественных наук, где последнее понятие не представляется особенно востребованным.

Мы можем анализировать феномен контрреволюции, используя наши выводы о формировании парадигмы в естественных науках. Парадигма формируется исходя из расширения возможностей человека манипулировать и контролировать феномены естественного происхождения. 

Подобным же образом мы можем принять и то, что движущей силой, стоящей за формированием парадигмы в социальных науках, является желание манипулировать и контролировать человеческую деятельность и социальные феномены в интересах человека. 

Сразу же возникает вопрос: кто кого будет контролировать и в чьих интересах будет осуществляться контроль и если контроль осуществляется в общих интересах, то кто возьмётся определить, что же такое «общественный интерес»

Так что нам придётся в социальных науках столкнуться в лоб с тем вопросом, который только исподволь возникает в естественных науках, а именно: каковы социальные источники и следствия контроля и манипуляции? Было бы крайне глупо предполагать, что эти источники равномерно распределены в обществе. Наша история показывает, что обычно их высокая концентрация находится внутри нескольких ключевых группировок в обществе. Эти группы могут быть благожелательно настроены по отношению к другим группам или, напротив, эксплуатировать их. Но не в этом дело. Главное, что социальная наука формулирует концепты, категории, взаимосвязи и методы, которые не являются независимыми от существующих социальных отношений. Как таковые концепты являются производными от самого феномена, который они должны описывать. 

Революционная теория, на которой основывается новая парадигма, завоюет общее признание, только если природа социальных отношений, отраженная в теории, имеет отношение к реальному миру. 

Контрреволюционная теория намеренно выбирает такую стратегию по отношению к революционной теории, при которой социальные изменения, грядущие в случае принятия революционной теории, блокируются либо путём кооптации (захвата, присвоения языка и идей революционной теории и адаптации их для собственных идеологических нужд. — Прим. пер.), либо путём её извращения. Революцию и контрреволюцию в социальной науке можно отлично продемонстрировать на примере отношений между политэкономическими теориями Адама Смита и Рикардо и идеями Карла Маркса, по поводу чего Энгельс в своём предисловии «Капитала» демонстрирует экстраординарную проницательность (см.: Althusser and Balibar, 1970). Там обсуждается обвинение Маркса в том, что он заимствовал теорию прибавочной стоимости. Маркс, однако, чётко указывал, что и Адам Смит, и Рикардо обсуждали и частично прояснили природу прибавочной стоимости. Энгельс пытается объяснить, что было нового в размышлениях Маркса о прибавочной стоимости и как случилось, что теория прибавочной стоимости Маркса «произвела такое впечатление, как удар грома среди ясного неба». Чтобы закрыть тему, Энгельс приводит случай из истории химии (по интересному совпадению этот случай стал одним из источников вдохновения для теории Куна (Кун, 1977, с. 80—83)) — в той её части, где он описывает отношения между Лавуазье и Пристли в процессе открытия кислорода. Они оба проводили похожие эксперименты и получали схожие результаты. Однако между ними была существенная разница. Пристли настаивал всю оставшуюся жизнь на интерпретации своих результатов в свете старой флогистонной теории и поэтому называл своё открытие «дефлогистированный воздух». Лавуазье же догадался, что его открытие не может быть объяснено с помощью существующей флогистонной теории, и поэтому смог реконструировать теоретическую рамку химии на совершенно новом основании. Таким образом, Энгельс, а после него и Кун утверждают, что именно Лавуазье «открыл кислород, а не те двое, которые только описали его, даже не догадываясь о том, что именно они описывали» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 24. С. 20) 17.

Энгельс продолжает: «В теории прибавочной стоимости Маркс по отношению к своим предшественнникам является тем же, чем Лавуазье по отношению к Пристли <…>. Существование той части стоимости продукта, которую мы называем теперь прибавочной стоимостью, было установлено задолго до Маркса, точно так же с большей или меньшей ясностью было высказано, из чего она состоит <…>. Но дальше этого не шли. [Все экономисты] оставались в плену экономических категорий, которые они нашли у своих предшественников. <…> Но вот выступил Маркс — и притом в прямую противоположность всем своим предшественникам. Там, где они видели решение, он видел только проблему. Он видел, что здесь перед ним был не дефлогистированный воздух и не огневой воздух, а кислород, что здесь речь шла не о простом констатировании экономического факта, не о противоречии этого факта с вечной справедливостью и истинной моралью, но о таком факте, которому суждено было произвести переворот во всей политической экономии и который давал ключ к пониманию всего капиталистического производства, — давал тому, кто сумел бы им воспользоваться. Руководствуясь этим фактом, он исследовал все установленные до него категории, как Лавуазье, руководствуясь открытием кислорода, исследовал прежние категории флогистонной химии» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 24. С.21.).

Марксистская теория определённо несла в себе угрозу, поскольку она намеревалась объяснить капиталистическое производство с позиции тех, кто не имел контроля над средствами производства.

Соответственно, категории, концепции, взаимосвязи и методы, которые могли сложиться в новую парадигму, подрывали властную структуру капиталистического мира. Последующее возникновение маржиналистской теории предельной полезности (особенно её версии, предложенной в среде австрийских экономистов, таких как Бём-Баверк и Менгер) отмело многие ключевые категории анализа Смита и Рикардо (в частности, трудовую теорию стоимости) и по совпадению подогрело интерес к марксистской теории в экономике. Контрреволюционная кооптация марксистской теории в России после смерти Ленина и подобная же контрреволюционная кооптация большей части марксистского языка в западной социологии (настолько большой части, что некоторые социологи полагают, что мы все можем считаться марксистами) без усвоения сути марксистской мысли эффективно предотвратили настоящий расцвет марксистской теории и, как следствие, зарождение гуманистического общества, которое виделось Марксу. И концепции, и возможные социальные отношения, заложенные в этих концепциях, не получили развития.

Революция и контрреволюция в мысли, следовательно, характерны для социальных наук, что не так очевидно в случае наук естественных. 

Революции мысли не могут быть совершенно отделены от революций на практике. Это может вести к заключению, что социальные науки действительно находятся на донаучной стадии. Но этот вывод всё же не вполне обоснован, поскольку естественные науки никогда, даже на короткое время, не уходили из-под контроля определённой заинтересованной группы. 

Именно этим, а не внутренней природой самой естественной науки, объясняется отсутствие контрреволюций в естественных науках. Другими словами, те революции мысли, которые происходили в естественных науках, не представляли собой угрозы существующему порядку, поскольку они изначально принимали правила этого существующего порядка. Это не значит, что не было неудобных социальных проблем, которые приходилось решать в процессе развития науки, ведь научное открытие непредсказуемо и, следовательно, может стать источником социального напряжения. Но о чём это говорит на самом деле, так это о том, что естественные науки находятся в досоциальном состоянии. Соответственно, вопросы социального действия и социального контроля, технические решения для которых часто предоставляли естественные науки, не являются частью самих естественных наук. На самом деле тут есть какой-то фетишизм в отношении свободы естественных наук от социальных проблем, которые, будучи инкорпорированы в естественные науки, сразу бы «исказили» исследования, проводимые в интересах существующего социального порядка. Вытекающая из этого моральная дилемма для тех учёных, которые серьёзно воспринимают свою социальную ответственность, оказывается далеко не простой. Поэтому в противоположность широко распространённому мнению логично заключить, что философия социальной науки потенциально гораздо более развита, чем философия естественной науки, и что возможное слияние двух полей исследования будет проходить не путём «обнаучивания» социальной науки, а путём «социализации» естественной науки (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 41—174). Это может означать замену манипуляции и контроля реализацией человеческого потенциала как основного критерия принятия парадигмы. В таком случае все аспекты науки будут проходить революционные и контрреволюционные фазы мысли, что, несомненно, будет сопровождаться революционными изменениями в социальной практике.

[…]

Ещё о революционных и контрреволюционных теориях

Реакция на распространившуюся версию моего доклада, в котором я представлял эти идеи, показала, что существует некоторая неясность в изложении, касающаяся взаимосвязи изменений в отдельных дисциплинах и социальных революций в целом. Я хотел бы эту неясность прояснить.

Я принимаю предпосылку, выдвинутую Марксом и Энгельсом в работе «Немецкая идеология», относительно того, что правящий класс производит господствующие идеи в обществе. 

Это производство не является простым процессом, конечно, но в целом идеи, возникающие в обществе, соответствуют интересам тех, кто контролирует средства производства. Это не обязательно выглядит как продуманный план (хотя контроль над медиа, индоктринация и пропаганда часто подавляют потенциально революционные идеи). «Невидимая рука» в равной степени эффективна и в управлении нашими мыслями, и в управлении экономикой. Но это не просто производство идей и концепций. Вся организация знания (организация процесса обучения, структура образовательной системы, дисциплинарная специализация знаний и т.п.) также отражает интересы правящего класса в обществе, поскольку всё это — часть процесса воспроизводства общества. Выпускники, таким образом, “производятся” как географы, планировщики, химики, доктора, учителя и т.п. Мы не говорим, что нет определённого разнообразия в отдельных формах академической организации или в выражаемых мнениях. Но мы говорим, что какой бы ни была форма, она должна быть такой, чтобы удовлетворять первостепенную потребность в поддержании общества в его нынешнем состоянии. Это означает, что в целом всё знание служит оправданию status quo и служит разработке контрреволюционных формулировок, которые нужны для предотвращения попыток поиска альтернатив. Это также означает, что организация знания (включая дисциплинарную специализацию) является воплощением status quo, или контрреволюционной позиции. Получение знания, его организация и распространение по сути своей глубоко консервативны.

Таким образом, мы должны ожидать в рамках отдельных дисциплин, что большинство теоретических формулировок будут направлены на поддержание status quo, или контрреволюции. В этих формулировках в концептуальной форме характерным образом воплощается (и, следовательно, негласно легитимируется) существующая ситуация, а также (когда это необходимо) ими отвлекают внимание от реальных проблем, смещая его к нерелевантным или несущественным вопросам. Последняя тактика отрывает теорию от действительности, и эта оторванность особенно заметна во многих теориях современной социальной науки. Следовательно, учёному потребуется проявить революционную сознательность, чтобы отринуть эти контрреволюционные построения и вернуться к реальности, которую мы вроде бы и должны пытаться анализировать и понимать. Аналогичное усилие потребуется, чтобы распознать оправдывающий характер большей части нашей теории или приспособить эту теорию, поддерживающую status quo, к изменившимся обстоятельствам. Подобные акты революционной сознательности способны привести к революциям в дисциплинарных областях. Стоит помнить, например, что фундаментальные и достаточно революционные формулировки Августа Лёша в теории размещения стали следствием его чувства «подлинного долга… не объяснять нашу скорбную реальность, а улучшить её» (Лёш, 2007, 22).

Революции мысли также необходимы, чтобы при изменяющихся обстоятельствах сохранять управление и контроль в руках тех, кто контролирует средства производства. Кейнсианская революция была нужна, потому что в изменившейся обстановке status quo — теории предыдущего поколения перестали быть эффективными. Революции мысли, таким образом, возможны и востребованы, даже если в социальной практике не происходит реальных революций. Я не хочу тут преуменьшить усилия вовлечённых в такие процессы или значимость внутренних революций в дисциплинарных областях. Но если такие революции должны стать чем-то большим, чем просто средствами адаптации, с помощью которых властные группы в обществе смогут сохранить свой контроль, они должны восприниматься как начало борьбы за зарождение более совершенной революционной теории, которая могла бы быть подтверждена революционной практикой. 

В этом плане сначала нам нужно осознать, что все дисциплинарные границы сами по себе контрреволюционны. Разделение знания позволяет системе власти разделять и властвовать в той части, которая касается применения знаний. 

Это также приводит большую часть академического сообщества в беспомощное состояние, поскольку ведёт нас к порочной мысли, что мы можем понять реальность, собрав в кучу предоставленные разными дисциплинами знания об отдельных сегментах, — и тут уж мы проворно уклоняемся от этой совершенно точно неподъемной задачи. Меж-, мульти- и кросс-дисциплинарные исследования несут в себе революционный потенциал, но так и не достигли успеха: препятствия слишком серьёзны. Поэтому к реальности нужно подходить напрямую, а не через формулировки академических дисциплин. Нам нужно думать, используя вне- или метадисциплинарные понятия, если академические размышления о наших проблемах вообще требуются. 

Истинно революционные формулировки не могут строиться на какой-то дисциплинарной основе — они должны соотноситься со всеми релевантными аспектами материальной реальности. 

К сожалению, большинство академических учёных привыкли мыслить в терминах отдельных дисциплин (и определять свою идентичность также по отношению к дисциплинам). Для географии эта проблема менее характерна, чем для большинства других дисциплин, поскольку большинство географов, к счастью, плохо понимают, что же такое «география», и вынуждены активно использовать в своей работе наработки других дисциплин. Однако все ученые должны «разучиться» в некотором смысле, чтобы быть способными ощутить окружающую их реальность непосредственно.

Непосредственное восприятие нашей ситуации приведёт нас к активному участию в социальном процессе. Интеллектуальная задача состоит в том, чтобы идентифицировать реальные альтернативы развития, заложенные в текущей ситуации, и разработать способы проверки этих альтернатив в действии. Эта интеллектуальная задача не является задачей отдельной группы людей, называющих себя «интеллектуалами», а адресована всем, кто способен мыслить и размышлять о своей ситуации. Социальное движение становится академическим движением, а академическое движение становится социальным, когда все группы населения осознают потребность согласованного анализа и действия. Грамши («Тюремные тетради. Избранное») даёт прекрасный анализ роли интеллектуальной деятельности в революционном движении.

Посмотрев на вещи реалистично, стоит, однако, признать, что есть в географии задача, требующая немедленного разрешения. Это задача — отречься и отказаться от status quo и контрреволюционных формулировок. Мы едва ли сможем отделить в собственной системе знаний зёрна от плевел: нам явно потребуются серьёзные усилия, чтобы просеять наши мысли. Но заниматься этим имеет смысл, только если мы держим в уме более широкий контекст социального движения и макроизменений, в котором проводим эту работу. То, что мы делаем в географии, по большому счёту никуда не годится, и поэтому нет нужды разворачивать локальную борьбу за власть внутри дисциплины. Мой призыв к революции в географической мысли нужно понимать как призыв перевернуть географическую теорию таким образом, чтобы она более соответствовала реальности, которую мы стремимся понять, а также помогла в решении более широкой социальной задачи повышения политической сознательности среди тех, кто называет себя «географами». Мои комментарии о социальной революции имели целью указать, что внутридисциплинарная деятельность должна определяться более широким социальным контекстом и что она должна быть в конце концов заменена реальным социальным движением. Я сожалею, что эти нюансы остались непрояснёнными в первоначальной презентации моих идей. Я утверждаю, что внутри нашей дисциплины мы можем решить массу позитивных задач. Мы должны избавиться от контрреволюционного тумана, который нас окружает. Мы также должны осознать, что вся наша теория в нынешнем виде служит оправданием status quo. Две эти задачи могут на самом деле логически вытекать из набора утверждений о природе теории. Позвольте их представить в том виде, в котором мне удалось их сформулировать:

  1. Каждая дисциплина распознаёт проблемы и решения путём изучения реальных условий, опосредованных теоретической рамкой, состоящей из категоризаций, утверждений, предполагаемых взаимосвязей и общих выводов.
  2. Есть три типа теории:
    1. Теория status quo — теория, которая укоренена в реальности, которую она стремится описать, и которая адекватно представляет те феномены, которыми она занимается в данный момент. Но, приписав статус универсальной истины содержащимся в ней утверждениям, она потенциально соглашается с политикой, которая не может вести ни к чему иному, как к сохранению status quo.
    2. Контрреволюционная теория — теория, которая может казаться, а может и не казаться укоренённой в описываемой ею реальности, которая эту реальность затуманивает, растушёвывает и в целом сбивает нас с толку (непреднамеренно или в результате продуманного плана), когда мы пытаемся понять реальность. Такая теория обычно и пользуется успехом благодаря логической связанности, лёгкости манипулирования ею, эстетической привлекательности или просто потому, что это что-то новое и модное; но она весьма далека от реальности, которую она хочет представить. Контрреволюционная теория автоматически блокирует разработку или внедрение жизнеспособной политики. Поэтому она становится идеальным инструментом политики непринятия решений, отвлекая внимание от фундаментальных вопросов и направляя его на высосанные из пальца или о несуществующие проблемы. Она также может выступать в качестве сомнительного обоснования или легитимации контрреволюционных действий, предпринимаемых, чтобы сдерживать остро необходимые изменения
    3. Революционная теория — теория, которая прочно укоренена в реальности, которую она стремится объяснить и отдельные положения которой имеют статус условных истин (они могут считаться истинными или ложными в зависимости от обстоятельств). Революционная теория сформулирована диалектически и может содержать в себе конфликты и противоречия. Революционная теория предлагает реальные варианты грядущего развития социального процесса, выявляя варианты выбора, заложенные в существующей ситуации. Осуществление этих вариантов выбора служит проверкой теории и предоставляет основания для формирования новой теории. Революционная теория последовательно придерживается стратегии создания истины, а не поиска её.
  3. Отдельные положения, а то и целые теоретические структуры сами по себе необязательно принадлежат к какой либо из описанных выше категорий. Они попадают в эти категории только при использовании их в определённой социальной ситуации. Вне этого они остаются абстрактными, идеализированными и эфемерными формулировками, которые обладают формой, но не содержанием (поскольку они просто слова и символы). Контрреволюционные формулировки часто так и остаются в этом бессодержательном состоянии.
  4. Теоретические выкладки могут — при определённых обстоятельствах и в зависимости от области применения — перемещаться или быть перемещаемы из одной категории в другую. Тут есть две опасности, которых надо постараться избежать:
    1. Контрреволюционная кооптация — превращение теории из революционной в контрреволюционную.
    2. Контрреволюционная стагнация — затухание революционной теории из-за неудачных попыток переформулировать её в свете новых обстоятельств и ситуаций — таким образом революционная теория может превратиться в status quo теорию.
      Но здесь существуют ещё две важные революционные задачи:
    3. Революционное отрицание — анализ контрреволюционной теории и демонстрация её контрреволюционной сущности.
    4. Революционная переформулировка — анализ status quo, или контрреволюционных формулировок, приспособление их для революционных целей, или наделение их реальным смыслом, и использование для выявления реально существующих вариантов развития, заложенных в текущей ситуации.
  5. Эти задачи можно выполнить, избежав указанных опасностей, только если осознаётся контрреволюционная структура организованного производства знания (и, в частности, разделение по дисциплинам) и осуществляется прямой доступ к реальности.

Если нашёл ошибку, выдели кусок текста и жми Ctrl+Enter.

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: