Переход без трансформации: инволюционный путь России к капитализму

Рубрики: История, Политэкономия

Метки: Переводы

Над материалом работали: Олег Голубев, Артём Артёмов, Майкл Буравой

9 сентября, 2026

Содержание

Рынок без демократии, или почему у России не получилось — объясняет социолог-марксист Майкл Буравой

Крах СССР застал наивных советских незнаек врасплох. Либеральные знайки объясняли, что рынок приведёт всех в солнечный город. Вырастут, как гигантские растения, институты гражданского общества. Но в реальности вырос спрутс старых советских бюрократов, новых русских и силовиков. А простые коротышки, стремясь просто выжить, в рынок не вписались и занялись натуральным хозяйством. В итоге получилась современная РФ, в которой жить плохо всем, кроме кучки «вписавшихся».

Переход к рынку в России 90-х привел к лунному капитализму — с монополиями и раздутой торговлей на фоне лунных пейзажей разбитых производств. Так говорил великий социолог Майкл Буравой (1947–2025) еще в 2001 году.

Теперь облунению подвергаются целые города.

Примечание «Спички»

Эта статья марксистского социолога Майкла Буравого вышла в 2001 году.

Автор берёт концепцию экономиста Карла Поланьи, чтобы проследить, как переход РФ к рынку повлиял на государство и общество.

Поланьи на примере Англии времён промышленной революции рассматривал рынок как саморегулирующуюся систему, игнорирующую интересы общества, а переход к нему — разрушительным и крайне болезненным для общества процессом. Тогда, реагируя на наступление рынка, общество стихийно организовывалось — боролось за права рабочих и их участие в политике. Это привело к регулированию рынка и возникновению устойчивых «правил игры» между гражданским обществом и государством — то есть к складыванию буржуазной демократии.

Буравой критикует Поланьи за допущения и ошибки и исследует границы применимости его концепции к российскому опыту. Он показывает, что в России переход не стимулировал трансформацию производственных отношений. Бывшие советские отраслевые министерства превратились в государственные монополии, которые просто стали наживаться на торговле. Сфера обмена значительно развилась, но без стабильной финансовой системы и эффективного государственного контроля это привело к эксплуатации старых мощностей, разбазариванию активов и бегству капитала из страны. Производство при этом деградировало. Из-за недостатка инвестиций и падения прибылей заработная плата рабочим не выплачивалась, и те, чтобы выжить, прибегали к натуральному хозяйству.

В итоге общество ответило не самоорганизацией и борьбой за права, а атомизацией и уклонением от борьбы. В то время как в Англии XIX века переход к рынку вёл к развитию общественных отношений, в России конца XX века он привёл к их деградации.

Последнее, когда происходит изменение без развития, Буравой обозначил понятием инволюции. О том, как откат от переходных отношений советского общества¹ к капиталистическим повлиял на характер российского общества, мы кратко рассуждали в статье о российском капитализме. В данной же статье Буравого приведён более детальный анализ данного отката в 1990-е в результате реформ.

Многие явления 1990-х, описанные Буравым, изменились. Российский капитализм окреп, ему удалось стабилизировать финансы и встроиться в глобальные цепочки стоимости.

Мы не согласны с некоторыми выводами автора: например, мы не считаем политический режим РФ «неофеодальным» ни на каком этапе своего развития.

Также, глядя на последствия реформ не с конца 1990-х, а с высоты прошедшей четверти века, когда капитализм утвердился как в Венгрии с Польшей, так и в России, говорить об абстрактном развитии, измеряемом внедрением рынка, по меньшей мере спорно. На уровне производительных сил можно говорить как о деградации, так и о развитии; на уровне общественных отношений можно уверенно говорить о деградации. Мы предполагаем, что разница между венгерским и польским сценарием и российским сценарием сводится к скорости этой деградации.

Предисловие

Мессиански² настроенные реформаторы периода советского перехода — будь то западные или российские — считали социалистическую экономику до такой степени нежизнеспособной, неэффективной и устаревшей, что воспринимали как аксиому веры то, что только рынки способны принести экономическое улучшение. Однако с тех пор положение дел только ухудшилось, причём значительно. За последние 10 лет³ валовой внутренний продукт (ВВП) России сократился более чем наполовину; уровень жизни большинства населения рухнул на фоне возросшей материальной необеспеченности, а население продолжает сокращаться из-за падения рождаемости и снижения ожидаемой продолжительности жизни. Десятилетие рыночных реформ стало десятилетием беспрецедентного экономического упадка.⁴

У поборников шоковой терапии есть свои излюбленные объяснения этой деградации: Джеффри Сакс⁵ говорит о предательстве со стороны МВФ, Андерс Ослунд⁶ — о саботаже со стороны бывших сталинских управленцев, а Клиффорд Гэдди и Барри Икес⁷ — о коллективном сговоре с целью поддержки скрытых субсидий для убыточных предприятий.⁸ По их мнению, шоковая терапия была применена частично — отсутствовала политическая воля, как внутренняя, так и внешняя, к структурной перестройке экономики. Экономисты-эволюционисты (Питер Мюррелл⁹, Казимеж Познанский и Джозеф Стиглиц¹⁰), напротив, с самого начала критически относились к шоковой терапии. Они утверждали, что динамичная капиталистическая экономика требует институтов, которые невозможно создать в одночасье.¹¹

Рынки сами по себе не порождают банковскую систему, верховенство закона, фондовую биржу и так далее. Эти институты нужно взращивать. Разрушение старого без возведения нового было верным путём к катастрофе. Хотя неолибералы и экономисты-эволюционисты спорят о том, почему России не удалось пройти путь к современной капиталистической экономике или почему она отстала от Польши, Венгрии и Чехии, эти авторы имеют ограниченное представление о том, что в действительности произошло в России. Их подходы основаны на дефицитарных¹² моделях, рассматривающих ситуацию как неспособность достичь определённой Западом цели, будь то следствие неверных рекомендаций или их плохого исполнения, а не на анализе и объяснении того, куда движется Россия.

Вместо ожидаемого неолиберального революционного разрыва с прошлым или неоинституционального стремления к эволюционному восхождению к будущему капитализму Россия пережила то, что я называю инволюционным вырождением, вызванным расширением сферы обмена в ущерб производству.¹³¹⁴ из его описания реакции яванских крестьян на экспансию голландской сахарной агроэкспортной промышленности. Инволюция — это экономическое изменение без трансформации, или, как выразился Гирц, «перенапряжение устоявшейся формы, делающее её жёсткой из-за перегруженности деталями» (Geertz C. Agrarian Involution. — Berkeley: University of California Press, 1963. — P. 63).¹⁵ Экономические и политические реформы способствовали откату к старым формам производства, замыкание общества на себе и пересборку партийного государства в неофеодальное политическое устройство.

Рыночный переход действительно произошёл, но без ожидаемой экономической, социальной и политической трансформации, то есть без накопления капитала, расширения гражданского общества и становления государства развития.

Этот «переход без трансформации» — та почва, которую предстоит исследовать, та загадка, которую нужно разгадать.

Привлекая Поланьи к анализу России

Как и другие, я обращаюсь к работе Карла Поланьи¹⁶ «Великая трансформация», чтобы прояснить характер и причины этого своеобразного рыночного перехода — российской «Великой инволюции».¹⁷

Многие, в частности упомянутые выше экономисты-эволюционисты, использовали концепцию Поланьи, чтобы понять, что пошло не так в России: его критику рыночного утопизма и его акцент на центральной роли государства при любом переходе к рыночной экономике. Они указали на институциональные рамки, необходимые для эффективной и динамичной работы рынков. Критики также опирались на описание Поланьи множественных исторических траекторий, тем самым отказываясь от телеологического понятия перехода в пользу более гибкой концепции постсоциалистической трансформации.¹⁸ Иными словами, они утверждают, что не существует единого рыночного пути к рыночной экономике, равно как и единственной и неизбежной конечной точки экономических реформ.

Это важные уроки, которые можно извлечь из Поланьи, но я предлагаю обратиться к его более обширному историческому исследованию, охватывающему полтора столетия — с конца XVIII века до середины XX века — а именно к анализу динамических процессов, которые привели сначала к экспансии рынка, а затем к реакции против него. Этот двойной процесс, как я утверждаю, был сжат в России до 10 лет, хотя его форма и последствия существенно отличались, поскольку он происходил в ином темпе и в ином контексте. Чтобы доказать, что анализ Англии у Поланьи применим к сегодняшней России, я разделяю историческое описание Великой трансформации Англии на этапы, параллельные Великой инволюции России.

В начале Поланьи посвящает почти треть своей книги зарождению рынка и краху системы социального обеспечения Спинхемленда¹⁹, при которой средства к существованию неимущих дополнялись денежными выплатами, колебавшимися вместе с ценой на хлеб. Будучи препятствием на пути к национальному рынку труда, Спинхемленд, по мнению Поланьи, был формой «реакционного патернализма», который деморализовал работников и воздействовал на них разлагающе, одновременно подавляя предпринимательскую энергию работодателей. Как утверждал Морис Гласман²⁰, враждебность Поланьи к «тоталитарному» Спинхемленду вызывает в памяти либеральный гнев против коммунизма — его деспотизма, патернализма и удушения свободы.²¹ У этой аналогии есть ограничения: Спинхемленд был не всеобъемлющей плановой экономикой, а последним оплотом против рыночного общества. Тем не менее, инвективы, которые Поланьи обрушивает на удушающий административный порядок Спинхемленда, делают параллель с коммунизмом заслуживающей внимания.

Вторая фаза началась с окончательной отмены системы Спинхемленда новым Законом о бедных 1834 года, который упразднил помощь бедным вне работных домов. Когда последнее препятствие на пути саморегулирующегося рынка было устранено, рабочий класс оказался предоставлен самому себе перед лицом разрушительного воздействия рыночного общества. Аналогичный рывок к рынку был осуществлен в России в рамках «великих либеральных реформ» 1992 года — путём отпуска цен, открытия экономики рыночным силам и ваучерной приватизации государственных предприятий. Всё это повергло население в смятение и заставило его выживать за счет собственных ресурсов.

Как и в Англии, перед лицом экономической катастрофы российские неолиберальные утописты трубили о сверхъестественной, искупительной силе рынка — о том, что Поланьи называет «либеральным кредо».

Третья фаза у Поланьи — это реакция на саморегулирующийся рынок. Здесь кроется его ключевая идея: движение общества против коммодификации (превращения в товар) земли, труда и денег, которая происходила во второй половине XIX века. Россия ответила на коммодификацию этих трёх столпов социальной и экономической жизни по-своему — не столько, как мы увидим, в форме активного регулирования рынка, сколько в форме его избегания ради самосохранения.

Наконец, в четвёртой фазе у Поланьи реакция против саморегулирующегося рынка приобрела международный масштаб в 1930-е годы, когда страны отказались от золотого стандарта, тем самым подорвав международный баланс сил, и обратились к этатистским решениям экономических проблем — коммунистической коллективизации и планированию, фашизму, социал-демократии и Новому курсу. Нам предстоит рассмотреть, движется ли сегодняшняя Россия к подобному протекционизму и восстановлению этатизма или же к некоей форме неофеодализма. Таблица 1 обобщает две модели рыночного перехода.

Использование описания Англии у Поланьи в качестве аналитической рамки побуждает нас выделить отдельные этапы и динамические процессы в посткоммунистическом рыночном переходе, а также упрощает сравнение между странами, совершающими переход от социализма. Однако, чтобы избежать ещё одного дефицитарного понимания России, нам необходимо раскрыть неявные допущения «Великой трансформации» — допущения, которые делают переход Англии исторически специфическим и тем самым дают основания для выдвижения иных допущений, подходящих к российскому случаю.

Проблематизируя Великую трансформацию

К какому историческому событию или ряду событий обращается «Великая трансформация»? В традиционном прочтении «Великая трансформация» рассматривает становление саморегулирующегося рынка, или того, что Поланьи также называет «рыночным обществом», в Европе XIX века. Однако этот уникальный рыночный переход сопровождается тремя не менее важными трансформациями, которые Поланьи принимает как данность, но не объясняет: во-первых, экономической трансформацией средств производства; во-вторых, социальной трансформацией, которая предполагает расширение гражданского общества для противодействия коммодификации труда; и в-третьих, политической трансформацией, необходимой для национальной консолидации денежной экономики. Российский переход к рыночной экономике наглядно показывает, насколько проблематична каждая из этих неосмысленных, принимаемых как данность трансформаций.

Прежде всего Поланьи сознательно отодвигает на второй план то, как рынок способствует накоплению капитала через трансформацию производства. В то время как и Маркс, и Вебер ставили накопление в центр своего анализа современного капитализма, Поланьи намеренно отводит ему второстепенную роль. Он принимает как должное колоссальную экономическую экспансию XIX века. По его мнению, акцент на нём создает основу для опасного идеологического оправдания огромных человеческих страданий и разрушения общинных связей. Однако эта экономическая экспансия помимо прочего обеспечила ресурсы для тех процессов, на которых делает акцент он сам: сдерживания рынка, принуждения капитала к ограничению его эксплуататорских тенденций, создания государственного регулирующего механизма и улучшения условий существования широких слоёв рабочего класса. Без экономической экспансии социальная защита и регулирование были бы невозможны.

В случае же России и многих других стран как раз расширение производства является отсутствующим элементом и недостижимым условием.

Это её первая отличительная черта — переход без экономической трансформации, то есть переход к рынку без трансформации производства.²²²³²⁴

Второе допущение Поланьи касается трансформации общества. Как мы видели, Поланьи акцентирует внимание на обмене — на том, как коммодификация труда приводит к культурной деградации и деморализации человека. Это, в свою очередь, ведёт к стихийной реакции против рынка, которая в Англии проявилась в форме роста профсоюзов, фабричного движения за ограничение рабочего времени, чартистского движения за расширение политических прав рабочего класса, а также в появлении новых экономических форм, таких как саморегулирующиеся кооперативы. Он описывает, но не объясняет подъём гражданского общества во второй половине XIX века. Для Поланьи выживание диктовало необходимость активного социального регулирования, однако он не задаётся вопросом, как оно возникло.²⁵

Российский опыт перехода к рынку показывает, что реакция английского общества XIX века отнюдь не универсальна и возможна лишь при наличии определенных ресурсов и возможностей.

В России коммунистическая система институтов сменилась множеством сетей социальных связей, сложившихся вокруг стратегических манипуляций с ресурсами. Таким образом, вторая отличительная черта России — это переход без социальной трансформации, переход к рынку без возникновения жизнеспособного гражданского общества.²⁶

Третья трансформация, которую Поланьи принимает без объяснений, — это становление суверенного государства. Дэвид Вудрафф²⁷ прямо развивает этот аргумент в своём объяснении бартерных отношений.²⁸ Он утверждает, что укрепление денежной системы не может быть достигнуто с помощью либеральных экономических реформ без предварительно консолидации государства. Поланьи принимает как само собой разумеющееся подчинение регионов центральной власти в Англии во время проведения рыночных реформ в XIX веке. В России же распад Советского Союза предоставил автономию регионам, которые до того не были должным образом подчинены центральной власти. В результате местные власти выработали стратегии региональной самозащиты, в рамках которых стали продвигать собственные формы денег и поощрять предприятия избегать банкротства путем создания систем бартерного обмена и ухода от жёсткой национальной денежной системы. Таким образом, третья отличительная черта российского рыночного перехода — это отсутствие политической трансформации, переход к рынку без эффективного национального государства, что препятствует денежной консолидации.

Иными словами, современная Россия примечательна не взлётом и падением рынка, а отсутствием этих трёх дополнительных аспектов великой трансформации XIX века — трансформации производства, общества и государства.

Российская экономика претерпевает не неолиберальную революцию и не институциональную эволюцию, а инволюцию — процесс, в котором рынок высасывает ресурсы из производства, ввергая его в состояние спирального сжатия. Вместо живого взаимодействия между гражданским обществом и государством мы видим их взаимоотталкивание, при котором общество замыкается в себе (социальная инволюция), а федеральное государство, наоборот, обращается вовне, к глобальной экономике, будучи не в силах сдержать тенденцию к региональной автономии (политическая инволюция). Отсюда возникает вопрос: почему великая инволюция, а не вторая великая трансформация?

Экономическая инволюция: экспансия рынка

Хотя Поланьи задумывал свою работу как радикальную критику либерального кредо рыночного догматизма, в одном отношении он воспроизводит его же логику, а именно отделяя становление рынка — то есть разрушение барьеров для свободного обмена факторов производства — от последующей динамики рыночной экономики. Как только разлагающая система социального обеспечения Спинхемленда — последняя преграда на пути рыночного общества, — была разрушена, её следов уже невозможно обнаружить в новом порядке. Как только саморегулирующаяся экономика утвердилась, её логика вытеснила всякое наследие прошлого и замела следы собственного происхождения. Следовательно, согласно Поланьи, чудодейственная и, несомненно, разрушительная сила рынка проявляет себя независимо от истоков, независимо от того, каков был путь к рыночной экономике. Этого же ожидали и российские неолиберальные реформаторы (и их западные советники). Они предполагали, что логика рынка сметёт преданный анафеме коммунизм в мусорную корзину истории. Достаточно было провести жирную черту между прошлым и настоящим, чтобы открыть путь в светлое капиталистическое будущее.

Однако на деле оказалось, что рыночная экономика России пронизана, если не сказать детерминирована, своим прошлым.

К тому моменту, когда система Спинхемленда была отменена, а Новый закон о бедных, введённый в 1834 году, привёл к созданию национального рынка труда, Англия развивала рыночную экономику уже несколько веков. В случае же России форсированное внедрение рыночной экономики произошло в одночасье, и в спешке черты старого строя не исчезли, а, наоборот, упрочились.

Чтобы понять, как именно прошлое взяло верх над новым строем, необходимо прежде всего описать старый строй. Он представлял собой административную экономику, в которой товары и услуги централизованно изымались, а затем перераспределялись. В результате складывались отношения торга между административным центром и предприятиями, предметом которых были плановые задания и показатели. Для нашего анализа важны три особенности этого строя.

Во-первых, система планирования придавала экономике монополистический характер, поскольку каждое предприятие получало собственное задание, а дублирование считалось расточительством. В каждом регионе отрасли были объединены в конгломераты, которые, в свою очередь, управляли отдельными секторами. Предприятия, со своей стороны, стремились укрепить свои позиции перед вышестоящими центрами путём расширения и дальнейшей монополизации производства товаров и услуг.

Во-вторых, в отсутствие жёстких бюджетных ограничений стремление предприятий к росту вело к неутолимой жажде роста любой ценой, что не только углубляло монополистические тенденции, но и породило экономику дефицита. Предприятия сталкивались с ограничениями поставок со стороны снабжения, что побуждало их получать необходимые ресурсы самостоятельно или обходить командную систему, вступая в неформальные отношения со своими поставщиками. Эта полулегальная система горизонтальных бартерных отношений поддерживалась региональными партийными чиновниками и посредниками-«толкачами».

В-третьих, административная экономика усиливала контроль рабочих над производством по двум причинам. Первая заключалась в том, что полная занятость давала рабочим рычаги влияния, поскольку рабочая сила, как и всё остальное, была в дефиците. Руководителям было трудно и невыгодно увольнять рабочих, что давало последним возможность сопротивляться посягательствам на их автономию. Вторая причина состояла в том, что эта автономия была необходима и самой системе, поскольку экономика дефицита требовала гибкой адаптации к ненадёжному оборудованию и непредсказуемым потокам сырья. В результате возник компромисс: рабочие стремились выполнить план, в то время как руководители обеспечивали условия для его выполнения и минимальный уровень жизни.

Когда в период поздней перестройки партийно-государственный аппарат распался, а центр утратил командные функции, существовавшие монополии не ослабли, а усилились. Освободившись от контроля со стороны партии и министерств, они получили возможность беспрепятственно реализовывать свои устремления. Местные конгломераты стали действовать как огромные торговые компании, обладающие монополией на отдельные ресурсы и виды продукции. В то же время крах перераспределительной экономики вызвал росту горизонтальных обменов, которые в отсутствие денежного обращения и эффективной банковской системы поначалу приняли форму бартера. Наконец, с крахом партийного контроля рабочие получили ещё больший контроль над производством, тем более что руководители были поглощены организацией бартерных сделок как в личных целях, так и в интересах предприятия.

Новый строй можно рассматривать либо как углубление присущих старому строю черт, либо как формирование нового строя, основанного на торговом капитале. С распадом административной экономики каждое предприятие стремится максимизировать прибыль, но не за счёт инвестиций в производство или его регулирования, а за счёт использования своего монопольного положения в системе торговли. Директора используют унаследованные связи с государственными органами для сохранения своих субсидий, кредитов и экспортных лицензий и в то же время для препятствования независимому накоплению капитала. Поскольку рабочие контролируют производство, руководители ищут компромиссы с рабочими, предоставляя им долю в доходах от бартерных операций, однако излишек не направляется на реинвестирование в производство или его модернизацию. По сути, производственная деятельность существует параллельно системе обмена: руководители организуют поставки сырья и обмен продукции, а рабочие получают оплату за фактически произведенную продукцию. Сочетание сложившихся монополий и фактического рабочего контроля над производством повело Россию по пути торгового капитализма и экономической инволюции.

Распад партийно-государственного аппарата стал той почвой, на которой были начаты реформы. Либерализация цен, которая началась в начале 1992 года, подстегнула инфляцию и ещё больше усилила стремление к получению прибылей от торговли. Если раньше предприятия добивались выделения сырья, то теперь они выпрашивали финансовые кредиты. Старая система планового торга стала проще, а мягкие бюджетные ограничения были просто монетизированы. Независимые банки повсеместно выросли и процветали, выступая, с одной стороны, в роли каналов распределения государственных кредитов, а с другой — в роли инструментов превращения активов предприятий в источник наживы для руководства. Задолженности между предприятиями и невыплаты заработной платы вышли из-под контроля, поскольку счета оставались неоплаченными. Ваучерная приватизация летом 1992 года передала активы предприятий под фактический контроль руководителей, тогда как рабочие остались у разбитого корыта производства.

Иными словами, каждая последующая реформа уводила Россию всё дальше по пути торгового капитала, затрудняя переход к «буржуазному капитализму», основанному на накоплении и самотрансформации.

Это была динамичная экономика, но её динамика проявлялась в сфере обмена и достигалась за счёт производства. Рынок открыл пространство для торговли, бартера, банковского дела и в то же время придал новое значение и место «мафии» — теневому государству, которое обеспечивало соблюдение сделок в отсутствие эффективного государства. Производственная активность сокращалась, взаимная задолженность предприятий продолжалась расти, а заработная плата не выплачивалась вовсе или выплачивалась натурой. Это была «добуржуазная» форма погони за прибылью — то, что Вебер называл спекулятивным, авантюрным, грабительским капитализмом, то есть разновидностью меркантилизма, а не его «рациональной капиталистической организацией (формально) свободного труда»²⁹, которая обеспечивала динамическое накопление. Вместо этого она стимулировала экономическую инволюцию, при которой обмен истощает производство, не предлагая средств для его восстановления.

Великая трансформация в России так и не произошла. Неолиберальные реформаторы из года в год ожидали признаков рыночного возрождения, начала рыночной революции. Реформы были радикальными лишь внешне. С самого начала они сопровождались непредвиденными последствиями, поскольку они удалили лишь внешнюю оболочку советского порядка, обнажив устойчивый субстрат, который сопротивлялся реорганизации экономики и её институтов. Экономисты-эволюционисты выявили ошибки шоковой терапии, но им недоставало концептуальных инструментов для понимания действительной причины неудачного пути развития России: экономической инволюции, за которой последовала инволюция социальная.

Социальная и политическая инволюция: отступление от рынка

Продвижение рынка вглубь России по каналам бывшей советской экономики спровоцировало ответную реакцию против рынка. Экономическая инволюция породила инволюцию социальную и политическую. Чтобы выявить контраст этого понятия с социальной и политической трансформацией в понимании Поланьи, мы обратимся к его наиболее оригинальной идее — анализу фиктивных товаров. Когда труд, земля и деньги становятся объектами свободной купли-продажи, утверждает Поланьи, они утрачивают свою сущностную природу. Когда человека можно нанимать и увольнять по желанию, труд дегуманизируется; когда земля превращается в товар, разрушается окружающая среда, а сельское хозяйство становится нестабильным; когда деньги служат объектом спекуляции, под угрозой оказывается само выживание деловой сферы.

Таким образом, саморегулирующийся рынок разрушает тот социальный строй, на котором он покоится. Поланьи показывает, как в Англии коммодификация земли, труда и денег стала обрастать системой ограничений и мер защиты. Труд организовался в профсоюзы, кооперативы, фабричное движение за ограничение продолжительности рабочего дня и отмену детского труда, а также в чартистское движение за распространение политических прав на трудящихся. Общество возникло, чтобы защитить труд от крайних форм обнищания, деградации и подчинения. Коммерциализация земли угрожала разрушить сельскохозяйственную общину, однако именно земельное дворянство, сохранявшее положение правящего класса, укротило рынок с помощью земельных законов и тарифов. Наконец, общенациональная денежная система с её центральным банком гарантировала стабильность стоимости денег, контролируя инфляцию и обменные курсы и создавая тем самым предсказуемость среды, без которой бизнес не может устойчиво развиваться. В схеме Поланьи государство защищает фиктивные товары, обеспечивая компромисс между рынком и обществом.

Россия, столкнувшись в 1990-е годы с коммодификацией труда, земли и денег, пришла к принципиально иному решению. В то время как в Англии рынок породил в качестве реакции на самое себя жизнеспособное общество, которому помогало и содействовало регулирующее государство, в России общество стремительно отступило от рынка к более примитивным формам экономической жизни. В свою очередь, государство, вместо того чтобы создать гармоничный союз с обществом, встроилось в глобальную экономику и оказалось втянутым в организацию транснациональных потоков природных ресурсов, финансов и информации. В то же время оно дистанцировалось от местной экономики, совершая набеги на неё ради сиюминутного обогащения и не заботясь ни о её воспроизводстве, ни, тем более, о расширении. Каково же влияние инволюции в случае каждого из наших фиктивных товаров? Рассмотрим поочерёдно труд, землю и деньги.

Декоммодификация труда и поворот к натуральному хозяйству и мелкотоварному производству

Труд был декоммодифицирован путём невыплат денежной заработной платы. Рабочие по-прежнему ходят на работу для доступа к всевозможным неденежным ресурсам. Они могут использовать оборудование и материалы предприятия для работы на себя или непосредственно на других на контрактной основе. Работа — это место, где циркулирует информация об экономических возможностях, где рабочие могут найти неофициальную подработку или «вторую работу». Подобно тому, как руководители начали выводить активы предприятий, рабочие стали разворовывать материалы и оборудование. Наконец, без официальной работы рабочие лишаются пособий от государства — дополнительных пособий для малообеспеченных семей, выплат на детей, а в будущем — пособий по безработице и различных видов пенсий.

Хотя предприятие действует как неформальная система социального обеспечения, семьи рабочего класса всё чаще производят средства к существованию во внерабочее время. Широко распространены дачи с приусадебными участками, где около половины российских семей проводят выходные и праздники, присматривая за детьми и выращивая урожай. Даже не имеющие дач семьи выращивают основные продукты питания, особенно картофель, на участках, которые обычно находятся недалеко от их домов. Самообеспечение выходит далеко за рамки натурального сельского хозяйства и включает также изготовление одежды или мебели, ремонт жилища и широкий обмен дефицитными товарами, такими как книги и игрушки. Если говорить коротко, декоммодификация труда принимает форму не защиты рынка труда, а ухода с него в более примитивные самоподдерживающиеся сообщества.

Декоммодификация земли и рекрестьянизация сельского хозяйства

В области сельского хозяйства мы наблюдаем схожие процессы.³⁰ Несмотря на давление со стороны Всемирного банка и Международного валютного фонда (МВФ), Дума пока отказывается приватизировать землю. Члены колхозов могут продать свой земельный пай, но только другим членам того же хозяйства, а не посторонним лицам. Сам колхоз не исчез, но, подобно промышленному предприятию, его функция изменилась. Он тоже действует как система социального обеспечения последней инстанции, но его экономическая функция превратилась из центра сельскохозяйственного производства по большей части в сервисный центр для личных подсобных хозяйств его членов. Поскольку у колхоза мало денег для выплаты заработной платы, его члены проводят больше времени на собственных участках. Таким образом, колхоз становится сервисным центром, который предоставляет технику, распределяет удобрения, предлагает ограниченные кредиты и обеспечивает транспортировку продукции на рынки, наряду с другими функциями. Всё больше сельскохозяйственной продукции потребляется её производителями, поскольку дешёвое иностранное продовольствие наводняет городские рынки, а сами горожане снижают уровень потребления или выращивают продукты самостоятельно. Наряду с остальным обществом наблюдается движение к натуральному хозяйству. Фактически происходит рекрестьянизация сельского хозяйства.

Декоммодификация денег и распространение бартера

Наконец, мы подходим к третьему фиктивному товару — деньгам. Аргумент заключается в том, что предприятия не могут выжить при колебаниях стоимости денег. Средство обмена должно обладать определённой стабильностью, которая обеспечивается путём создания национальной денежной системы, регулируемой центральным банком. В России есть Центральный банк, но ему не удалось достичь устойчивого регулирования обменного курса рубля. В первые два года реформ банк подпитывал инфляцию, предоставляя щедрые кредиты предприятиям, чтобы удержать их на плаву. Затем 1994 год ознаменовал период стабилизации, когда обменный курс рубля к доллару оставался относительно стабильным, а инфляция замедлилась. Однако в августе 1998 года стоимость рубля снова резко упала с 6 до 25 рублей за доллар.

Доступность дешёвых кредитов, расширение независимой банковской системы и возможность повышения цен для противодействия инфляции привели к расширению денежного оборота в первые два года переходного периода. По мере ужесточения кредитования, усиления государственного регулирования банковской деятельности и замораживаний счетов с овердрафтом³¹ предприятия начали обходить денежную экономику, прибегая к бартеру. Преимущество этого заключалось в том, что доходы становились менее прозрачными, что затрудняло контроль за их налогообложением. Согласно большинству оценок, около 70 % экономических операций между предприятиями осуществляется посредством бартера.³² Рыночные цены служат базовым ориентиром для обменных пропорций, дополненным надбавкой, отражающей степень взаимозаменяемости товаров. Так, при бартере нефти на жилую недвижимость обменный курс будет в пользу нефти, в то время как кирпич будет иметь преимущество при обмене на древесину.³³

Экономические транзакции осуществляются через обширные «бартерные цепочки», в которых предприятие-инициатор должно организовать серию материальных обменов, обеспечивающих получение необходимых товаров в обмен на его собственную продукцию. Например, заводу, производящему бетонные блоки для жилищного строительства, требуется сталь. Директор или его представитель обращается на сталелитейный завод, чтобы узнать, что тому нужно. Нужен уголь, поэтому директор идёт к руководителям угольного предприятия, чтобы узнать их потребности. Те интересуются квартирами для переселения своих работников. Наконец, выход найден, так как директор знает, что строительной компании нужны бетонные панели. Цепочка замыкается: бетонные блоки идут строительной компании, квартиры — угольщикам, уголь — металлургическому заводу, а сталь — бетонному заводу. Такие бартерные цепочки могут организовываться как директором-инициатором, так и посредниками, специализирующимися на выстраивании сети. Для облегчения функционирования этих цепочек появляются всевозможные псевдовалюты. Так, крупные предприятия, производящие базовые товары (например, нефтяные или сталелитейные компании), или региональное министерство финансов выпускают собственные долговые обязательства, известные как «векселя», которые торгуются по дисконтированным ценам. Часто компания-эмитент не признаёт номинальную стоимость собственных «векселей». Региональные налоги нередко уплачиваются натурой, так что правительство формирует собственный расчётный центр, центр перераспределения ресурсов — что можно назвать возвратом к рудиментарной и скрытой системе планирования.

Не стоит считать бартер пережитком советского планирования, поскольку последнее было упразднено, а экономика в 1992–1993 годах — монетизирована. Лишь после стабилизации и фактического банкротства большинства предприятий бартер вернулся как способ выживания вне денежной сферы. Как показал Дэвид Вудрафф, бартерные отношения — это реакция на анархию рынка, изолирующая региональные экономики от разрушительных колебаний стоимости денег, в свою очередь спровоцированных международными спекулянтами и государством, поглощённым транснациональными финансовыми схемами.³⁴ Если цепочки бартера и воссоздают сеть отношений, установленных при советской экономике, то они обусловлены и представляют собой своеобразный ответ на вызовы недостаточного национального регулирования коммодификации денег³⁵.

Итак, вместо великой трансформации мы наблюдаем великую инволюцию; вместо саморасширяющейся рыночной системы, ограниченной и движимой жизнеспособным обществом, работающим в союзе с регулирующим экономику государством, мы имеем общество, стремительно отступающее от рынка, государство, танцующее под дудку глобальных финансовых рынков, и экономику, скреплённую сетями бартерных связей. Если в Англии и Европе рынок породил устойчивое гражданское общество, связанное с государством, в России почти нет форм общественной жизни вне пустеющей оболочки многофункционального предприятия с одной стороны и местных органов власти с другой.

Вместо гражданского общества мы имеем сетевое общество, в котором хрупкие нити связи взаимной поддержки соединяют домохозяйства, ведущие натуральное хозяйство, а институциональные узлы, характерные для развитого капитализма, отсутствуют.

Классовая основа инволюции

Теперь мы подходим к вопросу о соотношении между экономической инволюцией с одной стороны и социальной и политической инволюцией с другой. Приводит ли экономическая инволюция неизбежно к социальной и политической инволюции? Углубляет ли социальная и политическая инволюция экономическую? Какие причинно-следственные механизмы связывают их?

Безусловно, экономическая трансформация обеспечивает материальную основу для государства с широкими регулирующими возможностями и активного гражданского общества, обеспечивая ресурсы для защиты и воспроизводства труда, земли и денег. Без экономической трансформации не может возникнуть устойчивое взаимодействие государства и общества. Но Поланьи больше интересует обратная причинно-следственная связь — между взаимодействием государства и общества и экономической трансформацией.³⁶

Почему одни государства становятся эффективными регуляторами, тогда как другие терпят полный крах?

У самого Поланьи, по-видимому, есть два типа объяснений. С одной стороны, он утверждает, что государства спонтанно осуществляют регуляторное вмешательство, необходимое для поддержания равновесия рынка и общества. С другой стороны, он утверждает, что классы выступают носителями общего интереса и способны транслировать его государству. В случае Англии сформировалась промышленная буржуазия, ставшая гегемонистской силой как на национальном, так и на глобальном уровне, в то время как в случае России утвердилась торгово-финансовая буржуазия, зависящая от тесных связей с государством и являющаяся придатком международного капитала.

По Поланьи, идеология сыграла важную роль в определении характера развития Англии в XIX веке. Либеральное кредо политических экономов не только вдохновляло буржуазию, но и проникало в жизненный опыт подчинённых классов, прежде всего рабочего класса. Рыночный утопизм завладел воображением масс потому, что промышленная буржуазия действительно смогла представить свои интересы как интересы всего общества, потому, что было возможно согласовать материальный прогресс капитала и труда, а также потому, что власть рабочего класса была реальной. Капитал зависел от труда. Развитие организации рабочего класса на протяжении XIX века наряду с государственными ограничениями на использование труда подталкивало промышленный капитал к новым стратегиям накопления и переходу от простых потогонных технологий производства к новаторским.

В России переход идёт в противоположном направлении. При советском строе рабочий класс был центральным игроком в политэкономической системе не только на уровне идеологии, но и на практике. Как отмечалось выше, в условиях экономики дефицита при государственном социализме рабочие обладали большой властью благодаря контролю, который они неизбежно осуществляли над производством. Поэтому для партийно-государственного аппарата было жизненно важно не только оправдывать и поддерживать своё господство, но и добиться активного согласия рабочего класса, тем самым давая последнему значительные рычаги влияния. Таким образом, важное место пролетариата в идеологии не имело лишь характер просто циничной уловки, но имело под собой материальную основу. С распадом административной экономики и превращением «номенклатуры» в торгово-финансовую буржуазию, тесно связанной с банками, торговлей, мафиозными структурами и эксплуатацией природных ресурсов, промышленность рухнула, а рабочий класс стал лишь пережитком прошлого.

Либеральное кредо «новых русских», напротив, далеко от того, чтобы быть гегемонистской идеологией, направленной на достижение активного согласия масс; оно стало лишь тонкой завесой оправдания и легитимации узко-эгоистических экономических интересов. Возможно, поначалу консьюмеризм и был привлекателен для масс, но по мере того, как ожидания рушились, а трудящиеся беднели, он порождал враждебность, сопротивление и цинизм вкупе с ностальгией по светлому прошлому.

Разрушение производства и отступление государства лишили рабочий класс почвы под ногами, так что он утратил коллективную волю к организации эффективного сопротивления.

За исключением редких локальных выступлений лишь шахтёрам удалось организовать общенациональные забастовки, требуя от государства выплатить задолженности по заработной плате. Но и их положение оказалось безнадёжным, поскольку одна за другой шахты закрывались в ходе поддерживаемой правительством программы Всемирного банка по деиндустриализации.

Так же, как и идеология, государство превратилось в явный инструмент нового торгово-финансового капитала. В анализе Англии у Поланьи государство выражает «коллективный интерес», выступая посредником между рынком и обществом. Оно делает это не потому, что непроизвольно возвышается над обществом, а потому, что действует по воле земельной аристократии — правящего класса, который осуществляет гегемонию в интересах господствующего капиталистического класса. В России же, напротив, государство оказалось захваченным формирующейся олигархией, связанной с финансами, природными ресурсами и медиа, которая профинансировала решающую избирательную кампанию Ельцина 1996 года в обмен на доли в наиболее прибыльных российских предприятиях, приобретённые по заниженным ценам. Они — или по крайней мере часть из них — дирижировала перестановками в кабинете Ельцина и в той или иной степени определяли политику исполнительной власти. В соответствии со спекулятивными интересами финансовой олигархии исполнительная власть российского государства брала краткосрочные займы у западных банков и соглашалась на условия кредитования Всемирного банка и МВФ. Хотя Дума в большей степени связана с национальной экономикой, она слишком слаба, чтобы противостоять союзу между относительно сильной исполнительной власти и финансовой олигархии.

Наконец, классовая основа инволюции объясняет различные способы включения в мировую экономику.

Англия в XIX веке и Россия в конце XX века занимали противоположные позиции в глобальной экономике своего времени.

Для первой освоение внешних рынков открывало новые возможности сбыта товаров и доступ к дешёвым ресурсам, которые стимулировали внутреннее накопление, в то время как для второй внешние связи стимулируют вывоз капитала, истощающий её человеческие и природные ресурсы. Наряду с тем, что эти две страны по-разному встроены в мировую экономику, важно то, что изменился и сам мировой порядок. Транснациональные процессы имеют теперь гораздо большее значение, чем прежде, расширяя пропасть между глобальным городом³⁷ — Москвой — и деградирующей российской периферией. Россия разорвана между двумя мирами, гиперсовременным миром валютных операций и международных товарных потоков и домодерным миром бартера, торговли, мелкотоварного производства и крестьянского натурального хозяйства.³⁸

По мере того как центр интегрируется в наиболее передовые контуры глобального информационного общества, периферия стремительно движется в противоположном направлении — к неофеодализму. Превращение российских регионов в удельные владения напоминает процессы времен феодальной раздробленности. Местные экономики организованы посредством внеэкономического принуждения — рэкетирских мафиозных структур, связанных с местной патримониальной властью. На местах трудящиеся классы всё чаще обращаются к натуральному хозяйству, мелкой торговле и семейному обмену, одновременно опираясь на денежную экономику для приобретения основных товаров, которые они не могут произвести самостоятельно. Их неоплачиваемый «наёмный труд» превращается в своего рода ренту, обеспечивающую минимальную социальную защиту: медицинское обслуживание, уход за детьми, пенсии по инвалидности и старости, пособия по безработице, надбавки к заработной плате, жилищные субсидии и детские выплаты. Общество становится примитивным и аморфным, всё более дистанцируясь от бурных перипетий московской политики.

Россия в сравнительной перспективе

Пытаясь осмыслить опыт России с 1991 года, я использовал максимально широкий сравнительный ракурс. Я опирался на анализ Карлом Поланьи падения реакционного патернализма в Англии XIX века, его замещения рыночным обществом и последовавшей затем этатистской реакции, направленной на сдерживание неограниченного рынка. В самом общем виде можно сказать, что этот вековой процесс перехода и реакции был сжат в десятилетие российской истории. Однако то, что Поланьи принимал как само собой разумеющееся, а именно экономическая, социальная и политическая трансформация, оказалось недостижимым для тех, кто вступает на мировой рынок сегодня.

В России последствия рыночного перехода оказались особенно разрушительными. Должен ли был российский переход осуществиться именно таким образом? Была ли Россия обречена прийти собственным путём к экономической и социальной инволюции? Легко счесть этот процесс неизбежным, ссылаясь на то, что историческое развитие России несовместимо с развитием капитализма. Однако здесь сравнительный анализ предлагает иные объяснения. Сравнение опыта России со странами Центральной Европы — Польшей, Венгрией и Чехией — предполагает, что важны как предшествующие условия, так и альтернативные стратегии перехода.

Во-первых, рассмотрим предшествующие условия. Рыночная экономика в этих странах, особенно в Венгрии и Польше, продвинулась значительно дальше, чем в России. Фактически эти страны отказались от натурального планирования, господствовавшего в советской экономике ещё в 1970-е годы в связи с переходом к фискальному планированию, внедрением рыночных механизмов в торговлю и розницу, а также большей автономией сельского хозяйства³⁹. Когда партийно-государственный аппарат распался в Венгрии и Польше, он обнажил уже сложившуюся и жизнеспособную предпринимательскую экономику, тогда как в России подобный распад усилил власть крупных монополистических конгломератов, которые продолжали доминировать в экономике.

Во-вторых, мы имеем дело с иного рода стратегиями перехода. Именно потому, что Россия сильно отстала в плане развития рыночной экономики, она попыталась наверстать упущенное в одночасье с помощью радикальных и форсированных планов, начиная с известной программы 500-дневного перехода к капитализму, предложенной Шаталиным⁴⁰. Однако сама скорость попытки перехода фактически разрушила административную систему и вновь сконцентрировала власть в руках конгломератов. В то время как чешское правительство на словах превозносило достоинства рынка и важность радикальной трансформации, на практике оно пошло медленным и эволюционным путём — с протекционистской торговой политикой, контролируемой либерализацией цен и поэтапной схемой приватизации. Венгрия также последовала эволюционному пути. В Польше попытка шоковой терапии правительства «Солидарности» имела неоднозначные результаты, а после неё к власти вернулись социал-демократы и провели более государство-ориентированные, постепенные реформы.

Контраст с Китаем, пожалуй, наиболее разителен. С 1990 года китайская экономика росла теми же темпами, которыми российская экономика рушилась.

Государство способствовало развитию динамичного частного сектора, одновременно стремясь обеспечить более жёсткие бюджетные ограничения для собственных монополий.⁴¹

Государственная и партийная бюрократия продолжает руководить экономикой, координируя государственный и частный секторы, сочетая административные и рыночные предприятия. Включение Китая в глобальную экономику происходило на условиях бюрократии государства развития, а не торгово-финансовой олигархии. Можно сказать, что в отличие от российского инволюционного перехода без трансформации, Китаю удалось осуществить трансформацию, но без перехода к рыночному обществу.

Подобно неолибералам, вдохновившим Россию на отказ от коммунизма, Поланьи предполагал, что переход означает трансформацию. Сегодня опыт многих стран третьего мира, как и России, свидетельствует о том, что переход не только не ведёт к трансформации, но ведёт к её противоположности — к тому, что в случае России я назвал инволюцией. Однако китайский пример показывает, что государственный социализм может обеспечить фундамент для процветающей рыночной экономики, способствуя симбиозу государства и общества, который Поланьи принимал как должное. Россия упустила эту возможность, поскольку стала жертвой планомерного разрушения административно-командной экономики, как будто само разрушение было достаточным условием для созидания. Китай же пошёл по реформистскому пути перехода и добился трансформации, тогда как Россия выбрала революционный путь, который привел её к инволюции.

Оригинал: Burawoy, Michael, “Transition without Transformation: Russia’s Involutionary Road to Capitalism”, East European Politics and Societies, 15.2 (2001), 269–290, https://doi.org/10.1177/0888325401015002004.